— Зато он вполне гармонирует с людьми, которых следует признать нравственно заразными. Впрочем... Обстоятельства дела будут расследованы. Да-с. Каждому — свое. У нас в Шлиссельбурге ничто не остается без последствий. Вы убедитесь в этом незамедлительно.— Обернулся к сопровождавшей свите: — «Изобретателя и гения» — в карцер.— Удалился, исполненный собственного достоинства.

Кажется, куда уж ниже опускаться, ан, еще больше унизили его. Рядом — ни души. Стражник за глухой дверью, конечно же, давно спал, плотно поужинав.

«Корабль, плывущий неведомо куда. Или тонущий? И ты — в трюме — без оконца, без проблеска света, запертый наглухо. Все поправимо, кроме зла. А зло... Окружает. Душит. Стало содержанием жизни.

Покорнейше, господин барон, благодарю за предоставленное место. Каменных мешков в вашем богоугодном заведении предостаточно. Различные, на любой вкус, они все одинаково щедры на туберкулез, воспаление легких, катар желудка, ревматизм, а подчас и психические расстройства. Об этом мне рассказывали кандалы товарища: трое суток погостили в карцере — и поржавели. Кандалы железные. Что с них взять? Не ценят попечительство начальства. А вот живые пациенты вкушают здесь этакое умиротворение, что потом ваши ангелы-хранители выносят их отсюда на руках».

Стянул рубаху, завязал воротник так, чтобы образовался мешок, заполз в него до пояса, прильнул к асфальтовому полу, стараясь согреться собственным дыханием. Застиранная казенная рубаха так плотно обтянула спину, что сырой холод навалился еще сильнее.

Вскочил, метнулся и... ударился плечом о стену.

Затоптался, запрыгал на месте, при каждом взмахе руки задевая осклизлые стены. Снова лег на асфальт. Полжизни — за одеяло! Душу дьяволу — за подушку! Не то в полудреме, не то наяву привиделась Мзия. «Любимая! Как плохо мне!» Хотелось жаловаться ей на судьбу, роптать и надеяться на утешение. Но ей, Мзие, жаловаться было стыдно, не по-мужски. И тогда, оттесняя ее, возник любимый брат.

«Папулия! Дорогой! Если б ты знал!.. Кажется, уж ко всему я привык... Почти год назад арестовали в Питере, посадили в предварилку, остригли наголо, обрядили в рубище. Допрашивали и определяли рост, цвет глаз и нет ли где шрамов, родинок, иных особых примет. Отпечатки пальцев, снимки в профиль и анфас, табличка на груди, как перед казнью: «Г. К. Оржоникидзе он же Гуссеинов», с грамматическими ошибками... Тюремные доктора и щупали и мяли, как резаки барана... Через полгода предварительных мытарств — суд, приговор, кандалы.

В Шлиссельбурге снова наголо остригли, обрядили каторжником: бескозырка на манер матросской, только без лент и гнусно серая. Пиджак, брюки, сверху стеганая куртка да шинель. Спасибо, без бубнового туза, нашивание которого отменено.

А перед карцером что было! О! Если б ты видел, Папулия! Средневековые инквизиторы позавидовали бы сему церемониалу. Будто опасаясь, как бы я не удавился, с меня сняли кандальный ремень. Отобрали портянки, полотенце, даже носовой платок. Одежда моя была почти не изношена, ведь я новичок и обмундирован недавно, так нет же — заменили, видел бы ты, какой рваниной!

Конечно, не ради сохранения одежды, когда валяешься тут на полу, который не знал ни метлы, ни швабры. Нет! Тюремщики понимают, что делают. Лохмотья унижают тебя в собственных глазах, заставляют острее чувствовать холод и сырость. Папулия! С ушами у меня все хуже. Нужно бы в Питер. Там более или менее сносная тюремная больница. А здесь... Хотя и сменили врача, все равно — от пустого ореха ни человеку, ни вороне пользы нет. Боюсь оглохнуть, но до Питера мне теперь дальше, чем до луны.

Все напрасно — вся жизнь. Зачем барахтаться? Ради чего истязать себя? Не лучше ли самому себя порешить? Так, как Алтунов?.. Но чем? Все отнято. Да хоть об стенку головой...

«Кто доживет — увидит, что этот маленький Сержан станет большой личностью». Будь ты проклят, поп, с твоим пророчеством! Чего ждать? На что надеяться? Рраз — и нет тебя. Легко. Просто...»

Подобрав ноги, оттолкнулся от пола, встал, попробовал вытянуть затекшие руки, но коснулся осклизлой стены. Бррр! Могила. Голова болела от холода. Тьма давила и без того истерзанные нервы. А тишина! Поистине гробовая. «Скажите же хоть, черт подери, день сейчас или ночь?» Прислушался. Чу! Где-то, должно быть в углу, под потолком, жужжала муха. «Как хорошо!.. Но откуда здесь может быть муха, да еще зимой? Впрочем, корма для нее тут круглый год предостаточно. Нет, муха без света жить не может. Это — сорока. Сорока, наверное, на крепостной стене. Сквозь все затворы и глыбы камня — голос солнечного утра. Спасибо, сорока! «Самая французская птица» — называли тебя в Лонжюмо. Лонжюмо... Ленин... Ленина карцерами не запугаешь. Четырнадцать месяцев просидел в одиночке. А как просидел! Жандармы надрывались, таская к нему книги. Тюрьму превратил в университет. Работать надо, Серго, а ты тут прохлаждаешься. Э-эх!»

В делах людей бывает миг прилива,

Он мчит их к счастью, если не упущен.

А без того все плаванье их жизни

Проходит среди мелей и невзгод...

«Миг прилива»! Хм! В каменной могиле, с кандалами на ногах... И все-таки! Прав Шекспир. Только вперед. Что бы ни было, кричи громко — шагай прямо! И Шота прав:

Мало толку, если горе несчастливого снедает:

До назначенного срока человек не умирает.

Роза, солнца ожидая, по три дня не увядает.

Смелость, счастье и победа — вот что смертным подобает!

Через трое суток выпустили из карцера, но в общую камеру не вернули, а перевели в отделение для нравственно заразных, как называл барон. По сути, это была тюрьма в тюрьме. Режим, установленный здесь, справедливо называли прижимом. Заключенных содержали только поодиночке. На прогулки выводили порознь и не в то время, когда гуляли каторжане других корпусов.

Выводил и сопровождал надзиратель Потапов, довольно подробное повторение Сергеева. Различие лишь в масти бороды и усов. Да еще, пожалуй, бранился более изысканно. Так что невольно напрашивались строки Руставели: «Но злодею злое слово слаще сахара и меда».

Отчаяние сильных людей — лишь мимолетная дань слабости. При первой же возможности Серго потребовал свести его в библиотеку. Получил казенную тетрадь. Листы пронумерованы, прошнурованы, сургучная печать на шнурках. Набрал книг, сколько мог унести. Расписался в получении на сугубо строгих условиях:

«Вырвавшие листы и уничтожившие их или всю тетрадь и книгу лишаются права навсегда или на некоторое время получать новую тетрадь для занятий или книгу для чтения». Погладил клеенчатую обложку тетради, словно художник, наконец-то получивший краски после долгого безделья.

Побежали, именно побежали день за днем. До предела заполненные работой дни не идут, а бегут. И тот, кто рассчитывает время по минутам, успевает в шестьдесят раз больше измеряющего часами.

Еще будут и железные кандалы на голых ногах, и боль в ушах. Будут и новые стычки с начальством, и новые отсидки в карцерах, и записи об этом в казенной тетради. Но прежде всего, впереди всего — работа и снова работа во что бы то ни стало.

Самому потом трудно будет поверить, что, закованный в кандалы, он все это сможет, успеет за какие-то два с половиной года. Но тюремная тетрадь, которую найдут после революции в разгромленных шлиссельбургских застенках, свидетельствует...