Сколько смекалки, дерзости, мастерства потребовалось от всех, кто готовил полет! На автозаводе у Лихачева отшлифовали крылья до ювелирного сияния, чтобы уменьшить трение о воздух. Ведущие институты разработали особую технологию производства горючего и смазки. А еще потребовались средства против обледенения машины в Арктике. А еще приборы...
Вершинное достижение нашей науки и техники, сам РД поднимал многие отрасли. Недаром шутили, что он полетит от имени и по поручению всего народа. Год назад Леваневский, Байдуков, Левченко стартовали. Но над Баренцевым морем потекло масло из мотора. Еле вернулись. Следующим лететь вызвался Чкалов. Однако решили пока через полюс не летать — опробовать РД в Арктике, вдоль берегов Ледовитого океана. С Чкаловым полетели второй пилот и штурман Буйдуков, штурман Беляков — молодой талантливый ученый.
Невольно вспоминается катастрофа восьмимоторного «Максима Горького». Чудо-самолет, флагман воздушного флота, детище гениев Микулина—Туполева, труд тысяч и тысяч Мастеров, восьмидесятиместный летающий дом, с буфетом, киноустановкой, типографией, громкоговорящей станцией «Голос неба»... Развалился в воздухе над Москвой, упал на поселок Сокол... И из-за чего!? Из-за шальной прихоти дурака. Пилот истребителя Благин — имя бы его забыть! Да разве забудешь?.. — сопровождал «Максим Горький» в полете. Решил показать мужество, лихость, искусность — попытался сделать мертвую петлю вокруг крыла гиганта. И петля стала поистине мертвой. Истребитель сопровождения врезался в крыло. И сам Благин погиб, и все пассажиры, и весь экипаж — одиннадцать человек.
Мужество — прежде всего разум. Страшнее всего дураки, дороже всего глупость. Вот бы изобрести такую систему управления, чтобы отфильтровывала глупость и дураков!..
Семь часов вечера...
Восемь...
Девять. Сбились с ног, но по-прежнему ни слуху, ни духу. Эх, зря, обидел Толю. Серго пошел к Семушкину. Ему еще тяжелее: он — ученик Чкалова по аэроклубу, недавно получил права пилота. Не такой уж юный — с гражданской войны Серго с ним вместе, он не избежал повального увлечения нынешней молодежи — небом. И молодец! Хорошо, что подобные увлечения у нас прививаются.
Семушкин встал из-за стола, ссадив с колен Вильку. Верно, и сынишка Чкаловым бредит. Пришел отцу посочувствовать, поддержать отца в трудный час.
— Сиди, Анатолий, пожалуйста... Зря я накричал на тебя. Извини меня.
— Разве не понимаю?.. Отыщутся. Чкалов не пропадет.
Десять часов...
Одиннадцать...
Половина двенадцатого. Серго у прямого провода. На Дальнем Востоке уже рассвело. Серго просит командующего Особой Краснознаменной Армией маршала Блюхера как можно скорее бросить все силы и средства на поиски самолета.
Блюхер отвечает, что погода мешает подняться поисковым самолетам и выйти в море катерам.
Серго злится: что, уважаемый маршал только при солнышке воевать собирается?
Но тут Хабаровск перебивает Москву: последние сведения от коменданта укрепленного района Николаевск-на-Амуре. Серго жадно смотрит на телеграфную ленту. До чего ж лениво ползет! Как жаль, что не знаю азбуки Морзе! Теребит телеграфиста:
— Скажи только: живы?
— Порядок! Сели на острове Удд. Спят.
— Спасибо, дорогой! Теперь — через полюс в Америку...
С Мариупольского завода имени Ильича пришла телеграмма. Такая же, как тысячи приходящих на имя наркома. Но Семушкин — ай, молодец! — сразу выделил ее из общего потока. Сказать, что она взволновала Серго,— ничего не сказать. Он был потрясен, ошеломлен и торжествовал, повторяя про себя на родном языке:
Пусть никто не забывает:
Радость лишней не бывает.
В телеграмме начальника мартеновского цеха говорилось о том, что руководители завода боятся риска и не дают хода дерзкому предложению сталевара — углубить ванну печи и получать с каждого квадратного метра ее пода по двенадцать тонн стали.
Прежде всего Серго посоветовался с Антоном Севериновичем Точинским, главным инженером всей металлургии:
— Возможно ли? Есть ли в мировой практике что-то подобное?
— Пока нет, но думаю, предложение осуществимо. Начальник цеха серьезный инженер, зря телеграммы слать не станет.
Ах, как хочется, чтобы так — только так! — было... Разум подсказывает: нельзя; сердце говорит: надо...
И Серго начал действовать с обычной для него решимостью. Подумать только! Желанные шестьдесят тысяч тонн стали в сутки можем получить, выплавляя на каждом квадратном метре мартеновских печей страны по пяти с половиной тонн, а тут!.. Предлагают по двенадцать — и... не дают ходу!
Немедленно инженер был вызван к аппарату правительственной связи:
— С вами говорит Орджоникидзе. Здравствуйте! Получил вашу телеграмму. Когда сможете приступить к реконструкции печи? Насколько уверены в успехе?
— Идем на технический риск, товарищ Серго. Вступаем в столкновение с некоторыми положениями науки. Однако эти положения кажутся нам устарелыми.
— Действуйте смело! Наша поддержка вам обеспечена. А насчет науки помните: наука — не икона.
— Сделаем все возможное, товарищ Серго.
— Как фамилия сталевара?
— Мазай. Макар Мазай.
— Это как у Некрасова — дед Мазай и зайцы... Он что, тоже старый? Дед?
— Нет, ему двадцать шесть, самый молодой сталевар в цехе, комсомолец.
— Хорошо, что вы, молодые, беретесь за настоящее дело.
Непреклонен, беспощаден Серго с теми, кто мешает внедрению в жизнь достижений передовой науки и техники, кто стоит на пути ученых, изобретателей, новаторов. И директора и главного инженера, которые не давали ходу предложению Мазая, отстраняет от работы.
Снова звонит в Мариуполь:
— Вы Мазай? Комсомолец? Как соревнование? Как ваша бригада? Помогает ли вам дирекция? Вы, наверное, стесняетесь говорить, потому что рядом директор... Не обращайте внимания, сталевар должен быть смелым. Говорите все как есть. Звоните мне каждый день после смены...
Следующую плавку Мазай закончил под утро. И опять телефонный разговор с Серго:
— Почему же ты не позвонил, Макар? Я здесь уже начал беспокоиться.
— Да ведь позднее время. Я думал, вы давно спите, товарищ нарком.
— С тобой уснешь! Чудак человек. Я ждал твоего звонка и не ложился...
И вот наконец есть двенадцать тонн с метра!
— Поздравляю, дорогой Макар Никитович! Сердечно поздравляю. Только ты свои секреты не храни, учи других.
А вслед за тем телеграмма на завод:
«Комсомолец Макар Мазай дал невиданный до сих пор рекорд — двадцать дней подряд средний съем стали у него двенадцать с лишним тонн с квадратного метра площади пода мартеновской печи. Этим доказана осуществимость смелых предложений, которые были сделаны в металлургии.
Все это сделано на одном из старых металлургических заводов. Тем более это по силам новым прекрасно механизированным цехам. Отныне разговоры могут быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей.
Крепко жму руку и желаю дальнейших успехов комсомольцу Мазаю.
Орджоникидзе».
Очень хочется повидать Мазая, пожать ему руку. Да все никак не выберешься к нему на завод: остальные дела не пускают. И среди этих дел вспоминается — каждый день вспоминается Мазай — главный, по мнению Серго, герой нашего времени. «Какой он? Рослый или коренастый? Не знаю. Твердо знаю одно: благороднейший рыцарь, совершающий главный подвиг современности. Нигде в мире никогда не бывало ничего подобного, а у нас есть! А мы подчас наплевательски относимся, не ценим по-настоящему. Часто слышишь: ну, подумаешь, пойду я учиться у какого-то Мазая! Я сам с усами. Усы-то, может быть, у тебя большие, а вот у него — двенадцать, а у тебя — три тонны. Вот и ходи со своими усами...»
Наконец свиделись — на съезде Советов. До чего ж приятно, до чего здорово ощущать в руке тепло его тяжелой, каменно-тяжелой руки:
