И вот летит без посадки на Дальний Восток туполевский РД — с наисовершеннейшим микулинским мотором. Нелегко им, шагающим впереди, Микулину так же, как Туполеву. И если не ты им поможешь, Серго, то кто же? Вся жизнь его теперь и их жизни как бы слиты им на этом полете, сплавлены в общий сгусток страстей, забот и тревог. Судьба судеб. Там, над Охотским морем, сейчас пик схватки нашего Хлеба, Металла, Энергии с нищетой, голодом, страхом и ненавистью. Быть или не быть?
Вошел Семушкин, объявил:
— Полетное время пятьдесят два часа тридцать минут.
Будто Серго сам не следил за секундомером самолетных часов, водруженных посреди стола! Будто в последние трое суток не звонил каждые полчаса в штаб перелета! «Наверное, им сейчас, над Охотским морем, спать хочется не меньше, чем мне? Только не засните, ребята! Только не засните!»
За Семушкиным появился Иван Алексеевич Лихачев. Замечательная личность. Потомок тульских крестьян, умельцев. Один из первых шоферов страны. Большевик с семнадцатого. Чекист. Красный директор. Воспитанник Серго, один из его любимцев — за то, что талантлив, опытен, инженерски дерзок. За то, что влюблен в дело, смекалист, умен. За то, что поздно начав учиться, предан культуре, как только могут быть ей преданы люди, идущие из самых низов, собственным горбом вкусившие «прелести» невежества, ненавидящие его, подобно Максиму Горькому.
Самородок Лихачев к самообразованию добавил самоусовершенствование в Америке. Не хуже Форда разбирается в деле. Знает, кажется, всех. Только что видели его в кабинете наркома, ан уже в главке, в отделе снабжения, в цехе завода-поставщика.
Человек неиссякаемой энергии, Иван Алексеевич с ходу определяет главное для успеха и с такой силой ищет наилучший выход, что схватывает на лету любую ценную мысль. Тут же заставляет сотрудников сделаться ее приверженцами, проводить в жизнь, отстаивать. Председатель Автотреста заключил с американцами договор, по которому новая технология, инструмент, оснастка для Московского автозавода должны были поступать из-за океана.
Лихачев встал стеной против этого:
— Привязаться намертво к Западу, закабалиться?! Все, что можем, будем делать сами. А можем многое.— Дошел до самых высоких инстанций, но добился своего.
На месте убогих мастерских поднялся автогигант. Ногатинские пустыри, слывшие бросовой землей, стали скверами вдоль цехов и дворцов Труда. Их наполнили обученные, умелые люди, посвящавшие себя любимому делу — как Лихачев.
За двадцать девятый год АМО дал тысячу триста грузовичков, способных везти по тонне. Через два года, в канун четырнадцатой годовщины Октября, по Красной площади прошла колонна «амошек», открывших эпоху — «25000 машин в год!» Теперь шла битва за вторую реконструкцию — «Даешь 90000 трехтонок в год!»
Часто бывал Серго на заводе Лихачева. Любил сесть за руль машин, сходивших с конвейера. Признаться, в этом не было необходимости, но... Что может быть лучше автомобиля? Только автомобиль.
Всегда Серго принимал Лихачева вне очереди — сам решал его проблемы, сам помогал неизменно. Однако сегодня... Вызывает начальника управления автотракторной промышленности, перепоручает ему Лихачева со всеми заботами. Мысленно уносится к Дальнему Востоку. Но долго полетать там ему не дают.
Возвращает Павел Павлович Ротерт — старейший инженер. До революции строил железные дороги. Потом консультировал в Госплане. Изучал опыт строительства плотин, небоскребов, метрополитенов Нью-Йорка, Парижа, Берлина. Во главе Метростроя Серго поставил его сразу после завершения Днепрогэса.
Да... Немало сил отдано тому, чтобы Метрополитен был. То и дело по участкам мелькает фуражка Серго со звездой, спецовка с «М», нашитой на рукаве. Приедет — и вроде бы дело пошло веселее. Все знают, что «из-за больного сердца» врачи запретили наркому спускаться в шахты. Ан, поди ж ты! Все ему надо увидеть, потрогать, со всеми потолковать, обо всем позаботиться. Уже в тридцать пятом по оснащенности современным тоннельным оборудованием Московский Метрострой перегнал всех в мире. «Ай да ребята!» — смеется Серго.— Ай да девчата! Истинно золотая молодежь!»
В девятьсот втором городская дума похоронила проект Метрополитена. Крупнейший капиталист, яростный сторонник царя Гучков утверждал: «По своей фантастичности проект метрополитена в городе Москве равен только прорытию Панамского канала». Газета «Русское слово» писала о замыслах русского инженера: «От его речи несло соблазном. Как истинный демон, он обещал Москву опустить на дно морское и поднять на облака». «Происки слуг антихристовых,— доказывали в церквах попы,— вредное, греховное, проклятое сооружение! Да не унизит себя человек — спустившись в преисподнюю!»
А наши комсомольцы — сделали. Есть Метрополитен!
Часами мог Серго слушать, как сделали, всегда подходил к людям с радостной уверенностью, что каждый удивит чем-то. Каждый в какой-то области превосходит тебя. И в ней ты готов, ты должен у него поучиться. Но сегодня... Перепоручает разговор о новых проходческих щитах для Метростроя заместителю. Как там, над Охотским морем? Что, если откажет мотор? Ведь он один-единственный...
В кабинете Осипов, заместитель наркома. С ним надо решить вопрос государственной важности: как сделать синтетический каучук не хуже натурального. Можно сделать. Нужно сделать, необходимо. А еще необходимы стране бензин, серная кислота, минеральные удобрения — словом, химия. Привычная работа до того захватывает, что Серго не замечает вошедшего Семушкина:
— Расстояние до Америки перекрыто. Полет продолжается.
— Уф! Никого пока не принимать.— В изнеможении Серго сваливается на кушетку в комнате отдыха. Хорошо бы стянуть сапоги, да сил нету. Может, съездить пообедать? Зина уже напоминала...
От волнения он едва ли не впервые обедает вовремя. Пытается собраться, чтобы завершить рабочий день как следует.
Припоминает читанное где-то... Высший сознательный путь к жизнерадостности, если она нами утрачена,— взять себя в руки, заставить говорить и поступать так, как если бы жизнерадостность была уже обретена. Приосаньтесь, высоко поднимите голову, дышите полной грудью. Пейте солнечный свет, приветствуйте улыбкой ваших друзей и вкладывайте душу в ваше рукопожатие. Не бойтесь быть неправильно понятым и не задумывайтесь о ваших недоброжелателях. Старайтесь сосредоточить мысли на том, что вам хотелось бы свершить, и тогда вы будете двигаться прямо к цели.
Так он и пробует продолжать прием. Прогоняет небритых, неопрятно одетых. С бережностью коллекционера отлепляет марки от конвертов. Помогает харьковчанам, сталинградцам поскорее осваивать гусеничные машины. И торопит гиганты Ленинграда, основу основ энергетики, судостроения, приборостроения. Отдает под суд расхитителя народных денег — и премирует Мастеров отрезами, патефонами, велосипедами, а кого и мотоциклами, и легковыми автомобилями.
Но все же мысли его далеко отсюда. Лишь однажды он по-настоящему оживляется. Директор военного завода приносит образцы товаров народного потребления, которые делают в подсобных цехах из отходов. Серго хватает детский велосипед, выбегает в сквер на площади, не успокаивается до тех пор, пока резвящиеся «потребители» не опробуют новинку.
В который раз входит Семушкин, но теперь... Нарком понимает все по его лицу. Кричит что-то обидное. Срывается, не помня себя от горя, будто из-за Семушкина прервалась связь с самолетом. Кидается к аппаратам прямой связи. Искать! Спасти!..
Кажется, все вложили, что могли, и сверх того, в этот полет. Пятилетки. Усилия партии. Рекорды Стаханова и стахановцев. Чаяния и надежды народа на мир. Жизни многих людей...
Да, к прискорбию, в истории авиации немало трагического. Но человек не перестанет рваться ввысь.
Не хуже любого инженера Серго знал РД еще с полетов Громова. В ходе подготовки не однажды глухой стеной вставали небывалые затруднения. Выручала способность наркома довести начатое до конца во что бы то ни стало. Семьдесят пять часов Громов летал без посадки над страной, установив мировой рекорд. Но одно дело по замкнутому маршруту над своей территорией, где чуть не каждое поле — запасной аэродром. Совсем иное — через полюс в Америку. А именно это собирался сделать на РД один из героев челюскинской эпопеи Леваневский.
