«Вижу, это Стаханов говорит, дела идут в гору, рублю без устали, крепильщики поспевают. Отопью немного воды из фляжки — и снова за работу. Глыбы с грохотом летят вниз. Шум в забое от падающего угля и визга молотка, так что и слов наших не разобрать. Все окутано черной пылью — боевой фронт под землей, где я должен победить. Стало мне необыкновенно весело. Захотелось песни петь. Вот он я, рядовой шахтер, до большой мысли дошел. Рублю и рублю...»
Спрашиваю его: «Алексей Григорьевич, что нужно сделать, чтобы Донбасс в целом удвоил добычу?» Объясняет обстоятельно, толково, со знанием дела. Хоть сейчас поставь во главе Донбасса. И вину ни на кого не сваливает — на себя берет всю вину за то, что пока такого удвоения нет. Не то что некоторые горе-руководители. Знай выкручиваются, оправдываются, «объективные» причины выискивают. Кто хочет — ищет пути, кто не хочет — причины...
Кривонос,— рассказывал Серго,— всего третий год работает машинистом на паровозе. Говорит: «Пословица «тише едешь, дальше будешь» — не наша, реакционная. А наша вот какая: «По всем правилам едешь — дальше будешь». Ругали его, оскорбляли недоверием: выскочка, ухарь, хочешь быть спортсменом — и сам разобьешься, и машину угробишь, и пути. Начальство его наказывало за лихачество...
А он знай совершенствовал машину. Котел форсировал, проще сказать, сделал так, чтобы пару побольше давал.
Умение нужно и знание. Культура нужна. Все это, кажется, есть у Петра Федоровича. Окончил школу ФЗУ. Послужил в Красной Армии. Поучился в помощниках у замечательного механика, который тридцать лет водил поезда. И все тридцать лет без аварий. Ездил, по словам ученика, хорошо, смело и, главное, никогда не суетился, не ругался, не нервничал, как другие. Ни себя, ни кого не дергал.
Думаю, Папулия,— обратился к брату,— Кривонос в свои двадцать пять похож на учителя и такой же, если не более, классный мастер. Многие в помощники к нему рвутся: спокоен, ровен, выдержан и — не боюсь утверждать! — мудр. Я бы с удовольствием с ним поездил. Паровоз! Огнедышащее чудо! Люблю! Слушал Кривоноса — и так захотелось, так потянуло!
Послушали бы, как про свою работу говорит! Топка паровоза, в описании Кривоноса, целая поэма. «Чувствую,— говорит,— как вся машина набухает силой. Помощник должен кидать уголь, как хорошая хозяйка масло на сковородку кладет. Аккуратно, бережно. Легче, конечно, сразу набухать — и сиди, макароны продувай. Но тогда доброго пару не жди. Уголь набрасываем враструску, стелем ровно по всей площади топки.
Следим — ни-ни, чтобы продушники образовались. Светлые пятна такие на горящем слое. Как заметил — так разом кидай туда. Иначе в прогарины воздух свистанет так, что топку остудишь. Топим, конечно, вприхлопку: бросишь лопату — скорей закрывай шуровку, чтобы опять же не студить. Гляди да поглядывай. Упустишь момент — не то, что не взлетишь соколом на подъем, три часа будешь под ним мокрой курицей бултыхаться...»
Когда чествовали его в Славянске, девушки забросали Петю-машиниста цветами. Старые механики во главе с учителем внесли Кривоноса на клубную сцену. Усадили в президиум отца с матерью, жену...
Бусыгин — земляк Максима Горького,— продолжал Серго рассказывать близким.— Так же вкусно окает: «В Кóстрóме на той стóрóне дрóва градóм побилó». В двадцать восемь лет почтенный отец семейства: жена, сын-школьник, как ты, доченька, и еще сын-ползунок. Да племянника растит, воспитывает.
Повышенное чувство ответственности за судьбу других, за жизнь. Рабочий вождь.
Бригада была расхлябанной: «Что нам, больше других надо? Пущай начальство думает, оно газеты читает!» А Бусыгин: «Нет, шалишь! Я,— говорит,— по себе знаю, коли работа не мила, работается хуже. Давайте выберем кому что по сердцу». Расставил людей, чтобы каждому подходящая работа. Одному — под смекалку. Другому — под ловкость. Третьему — под силу. Ну, а вольному — воля, никто не держит... Все убедились: и делу и им самим польза.
Живешь, живешь, Зиночка, удивляешься и никак надивиться не можешь. Что за люди! Золото! И какая самоотверженная скромность! Дарит изо дня в день стране миллионы — и радуется, как ребенок, малюсенькой премии: отродясь такой колбасы не едал, такой крупчатки не видывал, таких яблок не пробовал...
Бусыгин пришел на строительство автозавода из деревни. Денег не было ни копейки. Шли с приятелем пешком от деревни до пристани. Хотели там на пароход сесть, да опоздали: ушел последний пароход без них, река уже льдом покрывалась. Пришлось и дальше пешком по бережку — двести километров. Кое-как добрались. Стал Бусыгин плотником на стройке. Потом, когда завод пустили, смазчиком в кузнице. Тут и научился ковать. Никто его не учил — сам научился в свободное время.
Сядут рабочие перекурить — Бусыгин тут как тут: «Дозвольте за вас попробовать». — «Валяй, пробуй...» Пока они сидят, он и валяет на паровом молоте. Мастер увидел, поставил подручным.
Как-то раз: «А-ну, Шурка, подмени Силыча. А то у него после получки вертикаль с горизонталью не пересекаются». Шурка — это Бусыгина так величали — присмотрелся, прикинул... Даже мастер удивился, покачал головой: сколько над этой ступицей бились — беда! И мýка. А Шурка ее с ходу обмозговал, одолел...
Запомнились мне, Зиночка, чуть не до слез, слова Александра Харитоновича Бусыгина: «Замечательно, что при хорошей работе меньше устаешь, чем при плохой. Чем ровнее да спористее идет работа, тем крепче да здоровее себя чувствуешь. С песнями будем работать! Как начали мы по-новому работать, так вся жизнь иначе пошла. Гляжу на свою прошлую жизнь и не верю до сих пор, что все это на деле, а не в сказке...»
И еще его же слова, когда попал первый раз в Москву, то сперва даже растерялся. В театрах побывал, и в Зоологическом саду, и на метро ездил. Ходил я по улицам,— говорит,— любовался на нашу Москву, а сам думаю: «Неужели это ты, Бусыгин, что в ветлужских лесах родился, что всю жизнь в деревне с хлеба на квас перебивался? Неужто это ты сам и есть Бусыгин — сидишь в Большом театре, начинаешь книжки читать?» Я ведь малограмотный. Книжек никогда не читал и только недавно, месяца два тому назад, первую книжку прочел — сказки Пушкина. Очень они мне понравились. Только правду сказать, трудно мне дается чтение. А учиться очень хочется. Ни о чем я так много не мечтаю, как об учении. Очень мне хочется дальше пойти. Хочется быть не только кузнецом, но и знать, как молот построен, и самому научиться молоты строить. И знаю я: буду учиться, еще лучше буду работать».
Вот так, Зиночка... Никогда не забуду эти слова Александра Харитоновича Бусыгина. В смертный час вспомню! Может, для того, чтобы он их произнес, я родился и жил?.. И еще, конечно, спрос душевный, нравственный... Чтобы руководить такими людьми, надо быть хотя бы вровень с ними...
Дочь Этери уже клевала носом. Да и Папулия после ужина осоловел, поглядывал в сторону отведенной ему комнаты. Серго видел это, но не мог ничего поделать с собой — допоздна рассказывал:
— Смотрю на них — полный кабинет людей, а вернее, судеб, героических судеб. Весь рабочий класс ко мне пришел. Думает вместе со мной, о том же. О благе отечества печется. Поддерживает меня и понукает. Может, сегодня я только по-настоящему понял смысл сказанного Максимом Горьким на прошлогоднем писательском съезде: «Вперед — и выше!» Вперед — это ясно. А вот выше... Тут не просто направление. Нет, выше предела возможного. Невозможное могут только люди. И впервые, друзья мои, я почувствовал, не понял — понимал и раньше,— а почувствовал, как трудно Владимиру Ильичу было впереди класса шагать. Звезды рабочего класса... Звездный час рабочего класса... Высокопарно, да?
— Отчего же? — возразил Папулия.— Высокие чувства — высокие слова.
— Не всегда, дорогой, не всегда. Высокие чувства требуют спокойных слов, тихих, а то и вовсе молчания. Да... Все может человек, если захочет по-настоящему. Теперь остается немного — всенародно захотеть...
— Хорошее «немного»!
— Ничего, сладим.
— Чай будешь допивать? — Зина принялась убирать со стола.— Этери с утра в школу, тебе — открывать совещание стахановцев. Выступление приготовил?
