— Боюсь, не успеть мне уже...
— Что-о?! Не слыхал от тебя таких слов! Все у нас с тобой впереди!— Так жаль распростертого, поверженного товарища, так хочется ему помочь. И заплакать хочется. И свое больничное мытарство припоминается: «Саша! Если б ты знал!.. Мало кто тебе так посочувствует, как я...»
И все-таки Серго не перестает думать об «этом» — о том, что у страны маловато Хлеба, Металла, Энергии. Разве социализм может быть на бедности, на нищете? Никогда! Социализм может только тогда окончательно победить, когда станет полнокровным, богатым, могучим, когда все население заживет так, как надо жить гражданам социалистической страны.
Об этом он думает и на отдыхе. Не находит покоя и в Кисловодском санатории.
И вдруг — вот оно!— «Правда» за второе сентября: в ночь с тридцатого на тридцать первое августа забойщик шахты «Центральная — Ирмино» Стаханов установил в честь Международного юношеского дня всесоюзный рекорд — вырубил 102 тонны угля.
— Зиночка! Я прерываю свой отпуск и возвращаюсь в Москву.
— Час от часу не легче! Каждый день что-нибудь!
— Нет, это не каждый день случается. Но теперь будет каждый день, каждый час. Будет! Умру, а добьюсь.
— Ты никуда не поедешь.
— Да ты понимаешь, что это такое? Корпели, возились с организацией угледобычи — ни черта не выходило. В Руре дают на отбойный молоток четырнадцать тонн, в Англии — одиннадцать, у нас норма была шесть тонн. А он ахнул сто две! Пока я тут отдыхал, он думал за меня. Решал! Шел мне навстречу. Теперь я должен не спать, не есть... Ну, позволь хоть поругаться по телефону с наркоматом. Просмотрели главное! Это же переворот.
Серго вспомнил прочитанное когда-то: «Я бы отдал все свои книги за то, чтобы где-нибудь была женщина, которую бы беспокоила мысль, опоздаю ли я к обеду». «Зина! Спасибо, что ты есть у меня. Какое счастье! Как неисповедимы, причудливы судьбы любви! Сдержанно рассудительная сибирячка и порывисто пламенный кавказец. Притом еще, говорят, счастливые браки редко случайны — они закономерны в том смысле, что предусмотрены не только сердцем, но и разумом. Однако не мешало бы тебе, Зиночка, усвоить одно очень важное правило: нельзя запрещать мне жить, как я должен...»
И он все-таки возвратился в Москву раньше положенного.
Еще проезжая Донбасс, узнал, что за Стахановым, парторг того же участка Дюканов нарубил за смену 115 тонн угля, комсомолец Концедалов — 125. Через несколько дней снова Стаханов — 175, потом и 227, а Никита Изотов — 240.
Да, бесспорно, глубочайший принцип нашей натуры — страстное стремление к признанию своей ценности. За Стахановым последовали другие, добывая и триста, и четыреста, и даже пятьсот пятьдесят две тонны.
Девятнадцатого сентября на Горьковском автомобильном заводе Александр Бусыгин отковал 1050 коленчатых валов при норме 675.
Петр Кривонос повел поезда со скоростью пятьдесят три километра вместо тридцати.
Евдокия и Мария Виноградовы стали ткать на ста сорока четырех станках вместо шестнадцати...
«Что случилось? Разве все, кто руководили и планировали, ни черта не понимали? Конечно, нет. Произошло событие огромного исторического значения. И твой долг, Серго,— всеми силами поддержать Стаханова и его уже многочисленных последователей».
Орджоникидзе пригласил Стаханова и стахановцев в Москву на празднование восемнадцатой годовщины Октября, на Красную площадь. А потом собрал у себя в кабинете.
Сквозь проемы высоченных окон мягко сеется свет скупого дня. А на длинном столе сияют яблоки и апельсины в вазах. Стулья, что поближе к рабочему месту наркома, уже заняты. Вот и сам он — идет вдоль длинного стола. Задерживается возле каждого. Вот жмет руку кряжистого могучего парня, с большой головой, крупным волевым лицом. На вид парню еще далеко до тридцати. Крепок. Здоров. Надежен. И так ему тесен новехонький, может, впервые надетый пиджак. И так не кстати галстук, повязанный, конечно же, в последний момент.
— Откуда?
— Со станкозавода вашего имени в Москве.
— Ты Гудов? Слышал, слышал. Хорошо, поговорим, как тебя с завода выгоняли.— Серго переходит к худощавому, наголо стриженному хлопцу, с бледноватым лицом, с большими серыми глазами и девичьими ресницами. Ласково трясет за плечо: — Вот ты какой! А я думал, Стаханов — великан...
Как только перестали хлопать в ладоши, слегка успокоились и расселись, Серго к делу:
— Ну, расскажите, какие чудеса творите. Как?
Пошли выступления. Первым — Алексей Стаханов. За ним Петр Кривонос, Александр Бусыгин, Евдокия Виноградова, Мария Виноградова, Иван Гудов. Серго кивнул ему:
— В течение пяти минут расскажи, как тебя выгоняли.
Гудов одернул пиджак. Выпростал шею из галстука. Глянул прямо, без робости, вроде даже с вызовом: вот он, каков я, задира. Загудел молодецким, чуть хрипловатым баском:
— Тяжелые станки делаем, агрегатные, специальные... Освобождаем страну от иностранной зависимости. Завод наш отличный. Начали строить в тридцатом. Пустили в тридцать втором. Я тоже строил — тачку гонял. Подучился — поставили фрезеровщиком. Директор вызывает, говорит: «Нарком дал мне установку в ближайшее время перекрыть проектную мощность завода». Мастер задание дает: надо сделать то-то и то-то. Поработай хоть три смены, но сделай... Зачем три смены? Думать будешь — за одну сделаешь... В общем, дал четыреста с лишком процентов и без брака — одна к одной крышки...
Серго перебил:
— Про твои подвиги мы и без тебя знаем. Ты, во-первых, раскрой секрет, как добиваешься такой выработки при высоком качестве, а затем расскажи, за что тебя выгоняли.
— Товарищ Серго! Вы меня прервали и минуту отняли. Теперь давайте мне больше времени.
— Хорошо, дорогой! Не серчай, пожалуйста.
— Как добиваюсь?.. Люблю работу. И она меня любит. Интересно мне работать — сделать любопытно. Загодя узнаю, какое будет задание: ага! Обдумаю все чин чином. Заступаю, а план в голове на всю смену, как и что. Как силу ровно блюсти — до последней детали, а не выкладываться по первости, чтобы потом высунувши язык. Если где какую наладку, приспособление примечу, не пройду мимо: или сам сделаю, или добьюсь, чтобы мне сделали... В общем, стал работать двумя фрезами вместо одной. А выгоняли меня, товарищ Серго... Бузил больше всех. Из двадцати пяти дней одиннадцать вовсе не работали! Разве это дело? Зарплата горит. И обязательства. Зачем было слово давать, коли выполнить не можешь? Ну, и выражался маленько... «Замоскворецкий,— говорят,— хулиган Ванька Гудов!» Да какой же он хулиган, Иван Иваныч Гудов, сын собственных родителей?!.. Он добра хочет, за дело болеет...
Орджоникидзе встал, подошел к директору завода, сидевшему под картой Советского Союза. Положил руку на плечо:
— Товарищ Сушков! Ты молодой директор, как же терпишь? Что собираешься делать с саботажниками? Ты же большевик. В Красной профессуре учился... Кто мешает стахановцам, кто стоит на нашем пути — сметем. Сметем беспощадно!..
Долго не ложился он в этот вечер. Все рассказывал, рассказывал жене, брату и дочери:
— Стаханов самый старший из них. Ему, как он говорит, «уже» тридцать. Кривоносу двадцать пять. Дуся Виноградова девчонка...
Стаханов из-под Орла. С двенадцати лет осиротел, стал кормильцем для матери и троих меньших. Поступил на мельницу. Днем мешки таскал, ночью коней хозяйских стерег. В деревне шахтой пугали: каторга, убьешь силу, пропадешь. Знали, что говорят: и отец и дед надорвались на шахте. Все же Алеша уехал в Донбасс: «Заработаю деньжат, чтобы лошадь купить,— возвернусь...»
Но не возвернулся. Сперва отгребщиком стал. Потом коногоном. Потом присох к шахте — понравилось. Выучился грамоте, курсы окончил. Поставил перед собой цель: во что бы то ни стало овладеть мастерством забойщика — хорошо работать отбойным молотком. Не видывал, говорит, еще такой силищи в руках человека, интересно, самому испробовать охота. Присмотрелся, как другие работали. Решил: «И я совладаю». Углядел неполадки в организации добычи — нет, так негоже, так не пойдет. Жена поддержала, как ты меня, Зиночка, поддерживаешь. Товарищи поддержали. Парторг поддержал...
