Все это и еще многое, многое другое знал народный комиссар Орджоникидзе лучше инженера Елены Джапаридзе. Но перед лицом смертельной угрозы, надвигающейся на Родину... Серго требователен ко всем без исключения, потому что прежде всего требователен к себе. На слете ударников он говорит:
— Сегодня вы имеете три домны, причем одна стала в ремонт, четвертая не закончена; имеете одну мартеновскую печь, вторая накануне пуска; имеете огромный блюминг... Но все это, товарищи, говоря откровенно и прямо, не закончено... Огромная станция, а вид у нее такой, как будто бы там вчера погром был или кто-то лупил со всех сторон, кругом грязь, болото. Разве грязь является украшением?..
Позор! Построили гигант, вложили полмиллиарда рублей, поставили прекрасные машины, а грязи очистить не можем! Неужели это так трудно?
На тех агрегатах, на которых вы уже работаете, в особенности в доменном цехе, мы имеем аварию за аварией.
Хожу и присматриваюсь, как работаете. Скажите по совести, разве так нужно работать?..
Шел с одним товарищем, меня никто не знал, его никто не знал, и увидели мы следующее. Стояли шесть женщин и работали блестяще — надо прямо сказать, что женщины ударнее работали, чем мужчины. Стоят эти женщины, лопатами копают землю, а один мужик, этакий верзила, сидит и смотрит. На мой вопрос: «Что вы здесь делаете?» — он отвечает: «Я бригадир». — «Где твоя бригада?» — «Вот она»,— и указывает на женщин. «А почему ты не работаешь?» — «Я бригадир». Я боюсь, что он себя даже ударником считает!
Не спится среди ночи наркому. Нет, не от грохота прокатных цехов по соседству. О, нет! Бессонница мучает, когда в цехах тишина. Но на этот раз на Магнитке. Смотрит не насмотрится на завод, на гору Атач. Истинно, не тот хозяин земли, кто по ней ходит, а тот, у кого она родит...
Давно приметил человек эту гору. Говорят, будто когда мимо проходили орды Батыя и воины пускали стрелы с железными наконечниками, бурая гора все притянула к себе. Никого не дала убить, так что захватчики бежали прочь в страхе. Богатырь Атач взошел будто бы на гору в сапогах с подковами да так там и остался — не смог оторвать ноги. И триста и двести лет назад башкиры брали отсюда руду. Крупнейшие ученые знали о несметных запасах богатейших руд. Предлагали строить возле них завод. За судьбу Магнитной хлопотала комиссия, которую возглавлял не кто-нибудь, а Дмитрий Иванович Менделеев. Все же тогдашним хозяевам земли было не до какой-то горы, притягивающей железо. Керенский чуть не запродал Магнитную японцам: спасибо, что помешал Октябрь.
Сразу после революции Владимир Ильич ратовал за освоение уральской руды совместно с сибирским углем:
— Разработка этих естественных богатств приемами новейшей техники даст основу невиданного прогресса производительных сил.
И еще не окончилась гражданская война, а в плане ГОЭЛРО уже было записано: «В будущем на Урале — место крупной металлургии современного типа. В первую очередь Южный Урал с горой Магнитной».
И вот... Высоко в ночном небе домны дышут — присвистывают, отдуваются фонтанами пара. Льется в ковш огненная струя. Хлещут искры. Сказочное облако озаряет бетонные своды. Из всех сооружений, до сих пор воздвигнутых на земле, самое величественное, прекрасное — доменная печь. Стихия огня, подвластная человеку, превращает мертвый камень в живой металл. В металл, без которого невозможна жизнь людей, невозможно счастье Серго Орджоникидзе.
Небоскребы, набитые ревущим огнем, раскаленным коксом, бурлящим чугуном. И при них воздуходувки, а вернее сказать — фабрики незатихающих ураганов жара в полторы тысячи градусов.
Рядом — строящаяся домна. Прожекторы светом облили. Ручища крана подает на верх кусок такой трубы, в которой уместится, верно, и вагон наркома. На высоту, где пока ничего нет, только небо да звезды, человек взбирается. Покрутит рукой — многотонное кольцо плывет вверх, взмахнет — кранище опускает ношу...
Не успел Серго отдышаться от вагонной духоты, как человек в брезентовой робе стал спускаться. А кольцо сделалось вершиной громадного, этажей в тридцать, «самовара». На века осталось там, где только небо да звезды. Ну, может, и не в тридцать, а в двадцать, ну в пятнадцать этажей. Так хотелось, чтобы выше — больше, мощнее! Хотя такие работы по ночам запрещены, все равно строят. Не зря мир назвал Магнитку русским чудом...
На зорьке Серго выбрался из вагона. Ушел в рабочий поселок. Ходил меж рядами бараков. Тяжко вздыхал: разве это жилища? Разве таких достойны главные герои эпохи? За окном углядел семью — жена с мужем собирались чай пить перед сменой. Постучал, чтобы отворили. Его не узнали. Встретили неласково: чего надо?
— Простите, пожалуйста. Вот приехал к вам сюда. Ищу работу подходящую. Как тут насчет условий?
— Ты что, слепой-глухой? — Муж обвел взглядом убогое убранство, занавески, отделявшие в бараке семью от семьи.— Садись уж, коли пришел. Нюра, плесни ему.— Подвинул по дощатому столу в сторону пришельца небольшой кусок хлеба.
Серго деликатно отстранил хлеб: ведь он по карточкам, а кипяток, пахнувший морковной заваркой, с удовольствием пил:
— Значит, плохие условия?
— Зарабатываем средственно. Мы с Нюрой приехали из Макеевки — подкрепление Магнитке от Донбасса. Я горновой. Нюра на обрубке в прокатном. Да вот беда: наработаешься у печи — беги, становись в хвост к магазину! В булочную хлеб то завезут, то подожди. А хлеб-то какой!.. Ты все-таки поотведай для интересу.
Серго бережно отщипнул от ломтика:
— Горчит. Полынь. Поля, видно, засорены уральские.
— Это еще ладно. Ты глянь, какой он кляклый. Воду от души льют. Истинно кирпич.
— А бани какие! — подсказала Нюра, проворно прибирая со стола.— А вода! За ведром настоишься к колонке. То идет, то... Эх!..
Выйдя из барака, Серго думал: «Какие у нас люди! Золото. В таких-то условиях — не сгибаются, дают и дают металл...»
Секретарь городского комитета партии, председатель исполкома и начальник строительства настигли народного комиссара на проспекте Металлургов. Орджоникидзе стоял возле деревца, которое залеплено пылью. Задрал голову, приглашая подошедших полюбоваться фасадом нового дома. Ни единого открытого окна. Ни форточки! Это в июльское знойное утро. Пелена застилает солнце. Пыль шибает в глаза, нос, в уши. Скрипит на зубах.
Вечером Серго должен был уехать, но пришлось задержаться. Далеко за полночь сидел в его вагоне санитарный врач города. С удовольствием пил кофе. Обстоятельно рассуждал о «розе ветров», о том, чем бы можно помочь Магнитогорску. Разводил руками:
— Завод есть завод...
— Да,— нехотя согласился Серго.— И все же! Грош нам цена, если позволяем быть городу, на который ежеминутно рушится пыльная лавина.— И обратился к столу, где лежал план местности с «розой ветров».— Ваша «роза» не бумажная?.. Ухитрились поселить людей там, куда господствующие ветры несут пыль и чад завода!
— Уж так у них вышло.
— «У них»! Надо всем нам отвыкнуть от одной очень плохой привычки — искать виновников никудышной работы среди других. Ищите в себе, так скорее найдете. Запрещаю отныне строить бараки. Это во-первых. Во-вторых... Что, если перенести вот сюда, скажем, а?
— Перенести?! Город?!
— А что? Иначе никакие Магнитогорски и не нужны.
Кажется, все дела сделаны — пора ехать дальше. Путь лежит в Челябинск, где Тевосян и Емельянов пустили электрометаллургический комбинат, без которого немыслимы стали высочайшего качества. Там же вступает в строй завод гусеничных тракторов, а в случае чего, тяжелых танков. Потом надо в Кузбасс. Надо скорее. Поскорее бы свидеться с Иваном Павловичем Бардиным! Но Серго мешкает. Смущенно оправляет парусиновый костюм, легкую фуражку. Виновато отводит взгляд от настороженно торопящего Семушкина. Так хочется пережить плавку — снова плавку! Да еще на Магнитке! Нет, не в силах он отказать себе в этом...
