Надо чертовски экономить. А у нас пережигают топливо зверски.
Я сам не люблю, когда бьют, а все-таки если меня партийная организация побьет, это же своя, родная организация, и значит, бьет за дело. Если я с чем-нибудь не справлюсь, не зная, как это надо делать, мне эта же партийная организация покажет, научит, и те задания, которые она мне даст, я изо всех сил выполнять буду, пока не сдохну...
Что, мы не можем достать несчастное количество антрацита, который можно подвезти?.. Рабочий дает нам все, что требуется, и мы обязаны удовлетворять его нужды.
То же самое насчет питания и всего остального. Ведь те продукты, что имеются, если их приготовить вкусно, то можно их есть... А в клубах у нас тепло или холодно? Чисто или грязно? Ведь то, что мне рассказывали, кажется анекдотом: рабочим мыла не давали потому, что в колдоговоре написано, что мыло должно быть зеленым. А его не дают ни зеленого, ни серого, и рабочие ходят грязные...
Большевики, которые умели по одному кличу нашей партии тысячи людей давать на фронт, люди, которые, не умея держать винтовку в руках, не говоря уже о пулеметах и пушках, могли идти на фронт сражаться и побеждать,— чтобы эти большевики не сумели победить и вытянуть черную металлургию на такую высоту, которую не видела не только наша страна, но и вся Европа?! Я этому не поверю! Это большевики могут, должны сделать и сделают во что бы то ни стало!
Емельянов, возвратившийся из Германии, рассказывал:
— Среду, десятое мая, хорошо я запомнил. Утром, когда пришел на завод, объявили, что Гитлер обратится к народу. Всем предлагалось собраться у репродукторов и слушать. Гитлер сказал, что решения мирного договора о границах Германии несправедливы и несут зародыши новой войны... Ночью я увидел во всех окнах закрытого раньше снарядного цеха яркие огни. Потом мы побывали в инструментальном цехе крупповского завода вместе с одним нашим практикантом. И тот указал мне на длинные конусные детали. «А ведь это пулеметные стволы.— Спросил у мастера: — Что у вас изготавливается здесь?» — «Инструмент»,— последовал ответ. «Какой же это инструмент? Это пулеметный ствол».— «А я что вам сказал? Инструмент — общее наименование многих изделий различного назначения»,— и ушел прочь... На заводе Круппа установлен самый мощный в мире пресс, где достигается давление до пятнадцати тысяч тонн. Именно там крупповская сталь превращается в лепешку, в стальную плиту, в мощнейшую броню для танков, линкоров, дальнобойных орудий. О них Гитлер заботится прежде всего, мечтая завоевать мировое господство, провозгласив лозунг «Пушки — вместо масла!».
Обо всем этом никогда не забывал — не мог забыть Орджоникидзе...
Двадцать третьего июля Серго приехал на Магнитку.
В станки и тракторы, в рельсы и балки, в пушки, танки, подводные лодки превращается камень горы Атач, она же Магнитная. Громадную выработку-яму в ней народ со временем назовет могилой Гитлера. Но до этого еще копать и копать.
Едва лишь вагон наркома остановлен на заводских путях, Серго начинает обход цехов. По обыкновению, он появлялся там, где его меньше всего ждут. Ничего от него не утаишь, не спрячешь. Тем более что рядом с ним не только Семушкин, но и Точинский, и Завенягин, и другие крупные специалисты, приехавшие в том же вагоне из Москвы. Не на парад, не на шумное торжество собрался народный комиссар — на работу.
В толпе встречающих он замечает девушку, такую знакомую, такую родную, что бросается к ней, обнимает ее, целует. Потом, спохватившись вроде, спрашивает:
— Ты, Ленка?
Она смущенно и восторженно смеется, обнимает его:
— Сменный инженер Елена Джапаридзе.
Лена! Леночка... Дочь незабвенного Алеши, расстрелянного в числе двадцати шести бакинских комиссаров. Не пристало наркому плакать на людях, да что поделаешь... Не год, не два опекал семью погибшего друга — с тех пор еще, когда жену Алеши арестовали меньшевики и о двух маленьких девчонках некому было позаботиться, кроме тифлисских подпольщиков. С превеликим трудом переправили тогда девчат в Москву...
После окончания энергетического института Лену приглашали в столичные учреждения, но она выбрала Магнитку, и только Магнитку. Многие отговаривали — не действовало. Обратились к Серго: пусть он вразумит вместо отца. «Поезжай, дочка,— сказал Серго.— За Алешу, за отца поезжай».
В трескучие морозы, на степном ветре, как все добровольцы, Лена долбила киркой закаменевшую землю. Работала бетонщицей. Строила плотину и машинный зал электрической станции, которую теперь с гордой радостью хозяйки показывала «папе». Лена! Леночка...
— Не жалеешь, что приехала сюда? — спросил Серго в зале центрального щита.— Какое у тебя главное впечатление от Магнитки?
— Главное? — Лена приглашающе оглядела пульты, приборы, сама себе возразила: — Главное все же не это, а наши ребята. Собрались сюда со всех уголков, из всех республик. Пришли из деревень по вербовке, многие в лаптях, с котомками за плечами. А теперь...
Плотники Васи Козлова на сорокаградусном морозе возводили опалубку для кровли, под которой мы сейчас стоим. Горсовет запретил работать на открытом воздухе при таком морозе. А они работали. Инспектор по охране труда стаскивал их с лесов, а они работали. Ветер валил красное знамя бригады. А они прибили его покрепче и работали.
Володя Фастовский — из украинского села Триполье. Из того самого, где белые казнили всех комсомольцев. Чудом спасся. Строил Днепрогэс. Теперь на Магнитке. Говорит, за погибших товарищей...
А братья Галиуллины! Из деревни, где единственным грамотеем был мулла. На бетонировании фундамента коксовой батареи бригада их дала мировой рекорд — тысячу сто девяносто шесть замесов. В разгар смены оказалось, что не хватит песка. Тогда их соперники, уже отстоявшие смену, погрузили и на руках прикатили три железнодорожные платформы с песком.
Саша Ворошилов — из беспризорников. Стал ударником. Стихи писал: «Завеса дымовая, гудков пальба, вторая, трудовая, военная борьба». В такой азарт входил на работе, что раздевался до пояса зимой. Никто удержать не мог. Простудился, умер, но... Не зря его вся Магнитка зовет «наш Данко».
А Петя Ульфский! Мировой рекорд по вязке стальной арматуры! Но рекорд продержался всего один день. Побила бригада Васи Поуха.
— Нет! — Лена себя перебила.— Пожалуй, даже и не это самое главное. Самое главное — приказ начальника строительства инженерам, техникам, прорабам спать по ночам дома, а не оставаться на лесах в конторках. Объявление второй домны Всесоюзной ударной стройкой. Впервые!.. Нет! Главнее главного вот что: в котлованах под «бычки» плотины землекопы проработали больше суток подряд. Выполняли свой встречный план — не уйдем, пока не сделаем. А бригадир упустил лом в ледяную воду. Стальной инструмент у нас тут, на строительстве металлургического гиганта, пока что дороже золота. Что делать? Бригадир Нурзулла Шайхутдинов разделся, нырнул, достал лом и... продолжал работать...
Лена умолчала лишь о том, как сама с подругой Людой Волнистовой, техником, когда здание станции не было достроено, начала сборку вот этого, центрального, щита под открытым небом. Иностранные специалисты только головами покачивали. А девчонка-прораб сэкономила несколько месяцев.
«Умница! — думал Серго.— Именно история с ломом очень поучительна. Здесь и нищета, сжимающая нас, и яростный порыв одолеть ее, и Надо, ставшее равнозначным слову «Металл».
Лучше Лены знал, что строительство Магнитки — непрерывный подвиг многих тысяч людей. Знал, что стройка начиналась при враждебном отношении окрестных станиц и вредительстве, из-за которого гибли рабочие. Знал, что на всем строительстве только четыре экскаватора, и большую часть земляных работ выполняют с помощью грабарок — телег. Их нагружают лопатами в забоях и опрокидывают руками в отвалах...
Немецкий инженер неистовствовал против монтажа котла электростанции под открытым небом. А наши смонтировали. Американские инженеры требовали мощные подъемные краны для установки дробилки руды. А наши подняли без кранов дробилку весом двести шестьдесят тонн на высоту сорок метров. Иностранцы запросили на монтаж коксохимического комбината два года. А наши сделали меньше, чем за год. Нет награды, достойной наших людей, нет памятника, достойного их. Слабые люди надеются на благоприятный исход, сильные — сами его создают.
