Многое в образе этого замечательного человека и его последователей нравилось наркому. Курако ненавидел все напускное, показное, поверхностное, вплоть до инженерской формы, принятой прежде в России. Говорил: «Не тот инженер, у кого два молоточка на лбу, а тот, кто за рубль сделает то, что дурак за два».
Кроме таланта великого мастера, Курако отличал размах и демократизм. Дворянин по рождению, презирал инженеров-баричей, боявшихся запачкать руки. Сам все умел, все делал. И ученики его не чураются никакой работы: превосходно владеют и рейсфедером и ломом. Ненавидят самодовольство традиций, кустарщину. Предпочитают новейшую технику — домны-гиганты, совершенные механизмы.
Выдающимся преемником Курако стал Иван Бардин. В девятьсот пятом году за участие в революции исключен из сельскохозяйственного института. Через пять лет окончил Киевский политехнический, уехал в Америку — в страну, как он выражается, дорогих машин и дешевых человеческих жизней.
«Не зря поверили в Бардина,— думал Серго.— Не случайно поставили главным инженером Кузнецкого комбината, который строят двести тысяч рабочих. Мировая наука утверждает: современная металлургия невозможна в Сибири с ее холодами. А Иван Павлович Бардин делами доказывает: возможна. Истинный новатор, вождь нашей металлургии в научно-техническом смысле. Еще вернувшись из Америки, спроектировал самую мощную и совершенную у нас домну. Задули ее в двадцать шестом. И тут же к ней началось паломничество металлургов. Дивились ее гармоническому силуэту, объему и, главное, невиданным дотоле механизмам. Студенты делали с бардинской домны эскизы для дипломных проектов. Конечно же, среди тех студентов был и Константин Бутенко — не мог не быть.
Работая в Юзовке, молодой Бутенко изучил почти все, что было написано о металлургии по-русски. Овладел немецким языком — принялся за иностранную литературу. В цехе собрал технические кружки. Собрал, надо сказать, ко всеобщему удивлению. Ведь ничего подобного прежде не бывало. Начал вместе с рабочими изучать куракинско-бардинские методы... Коэффициент использования полезного объема снизили до небывалого на заводе уровня. (Чем меньше этот КИПО, тем, значит, больше чугуна ты берешь от каждого кубометра печи.) Далеко не все шло гладко. Во время одной из аварий Бутенко едва не сгорел. Очнулся в больнице на следующий день, весь в бинтах, на лице маска, а руки привязаны к спинке кровати, чтобы струпья от ожогов не сдирал. Огляделся: у двери товарищи. Спросил: «Кого хороните?» Ребята обрадовались: «Глаза-то целы... Глаза-то целы...» Каждый день навещали. Когда сняли повязку, доменщики просветлели: шрамов от ожогов не осталось. «Повезло тебе,— сказал старый мастер.— Мой брат в свое время сгорел на колошнике. Выдержку надо иметь. Терпенья тебе не хватает. Лезешь везде...»
Вскоре Бутенко был назначен начальником цеха. Отремонтировал воздуходувку. Усовершенствовал технологию. Переставил рабочих в согласии с наклонностями и стремлениями каждого. Цех, единственный в Донбассе, стал перевыполнять план...
Вот Бутенко входит в кабинет Серго.
— Садись. Чаю хочешь? Что у вас нового?
— Нового?..— Поперхнулся, еще не пригубив стакан. Чтоб не мучиться дольше, выпалил сразу: — Разрешите остановить печь!
— Остановить доменную печь?! Катастрофа! Землетрясение!
— Пока я по вашей командировке закупал оборудование в Германии, меня замещал Шапо. Шляпо, как называют его. Оказалось, не специалист. Самозванец. Бывший кадровый офицер немецкий, выдавал себя за инженера... Да чего там на других валить?! Шапо мы прогнали. Сами запороли печь. Я первый — не довел реконструкцию...
— Хорошо, что сознаешь собственное варварство. Делай, как находишь нужным. Только быстро и телеграфь мне, когда дашь чугун.
Управился Бутенко быстрее обещанного. Домна «пошла» ровно, хорошо. Но тут вторая «захромала». Опять надо останавливать на ремонт. Как раз в то время Серго ехал из отпуска. И на стоянке в Харцизске Бутенко поднялся к нему в вагон. Серго вспылил, услыхав новую просьбу. Накричал, но разрешил остановить и вторую печь:
— Не щадите агрегаты, в которых жизнь и смерть страны! Что еще? Договаривай. Не задерживать же отправление поезда...
— Ничего. Я с вами хоть до Харькова доеду, а скажу все! — И продолжал, когда поезд тронулся: — Атакуют меня со всех сторон. Выход из строя наших домен распалил дискуссию. Профессора, академики считают основной причиной мою форсированную работу. Не перестраивать домны велят, а возвратиться к прежнему тихоходу — с КИПО в одну и пять десятых.
— Ну, а ты что?
— Да мне лучше в банщики, чем на таком уровне!.. Созвали совещание. Академик Павлов категорически возражал против холодильников. Установку аппаратов Мак-Ки признали правильной. Но в связи с тем, что они заграничные, тоже отклонили. Перессорился я со всеми друзьями, которые прежде меня поддерживали.
Серго прошелся по вагону, привычно балансируя на ходу. Стал у окна. В сумраке ночи угадывались высохшие балки, пыльные терриконы, силуэты шахтных копров с громадинами колес на вершинах. Давно любимая, волнующая земля. Разливанное море огней у края неба всполошено заревом плавки. И тут, прямо у полотна,— домны, окутанные горячим туманом, пляшущими у подножий искропадами. Облака вспыхивают пурпуром от струи чугуна, словно зарю предвещают.
Как много сделано там, где все было так убого, уныло, темно, когда выпускник партийной школы в Лонжюмо вел здесь подпольную работу! Как много сделано там, где, казалось, все вымерло, вымерзло и в восемнадцатом, когда чрезвычайный комиссар Юга колесил тут на бронепоезде, и в двадцать первом, когда восстанавливал взорванные шахты!
До чего ж ты хорош, Донбасс, всемогущее, всевеликое царство труда и огня! Кажется, звонкая, ковкая красота твоя уже в названиях: Енакиево, Кадиевка, Ясиноватая... А вон зарево от Макеевки. Там поднимают домны, что не хуже магнитогорских и кузнецких, готовят к пуску ижорский блюминг — тот самый... Жаль, что не удастся туда заехать. А там, за горизонтом, невидимые, но, кажется, обдающие жаром дыхания металлургических гигантов Таганрог, Мариуполь... Строится Азовсталь, южная Магнитка на берегу моря. Вот-вот запалят небо ее стальные «свечи». И туда надо бы! Ох, как надо!..
Вновь прошелся по вагону, остановился против Бутенко:
— Со всеми, говоришь, друзьями перессорился? — Кулаками небольно ударил по бицепсам.— Ошибаешься, не со всеми. Не поддерживают, говоришь, академики?.. Нет у нас права лежать на КИПО в единицу с пятью десятыми. Обязаны — понимаешь? — обязаны бежать, лететь к единице без хвостика. Американцы и немцы дают ниже единицы. Разве мы с тобой хуже?
Заскрипели тормоза. Серго опустил оконную раму. Выглянул и с восторгом смотрел на краматорские домны, окаймленные языками газового пламени. Кислый, серно-едкий ветер трепал густую, чуть уже тронутую сединой шевелюру.
— Ну и аромат!— Послышался из купе голос жены.— Фу!
— Ничего ты, Зиночка, не понимаешь. Куда твоим розам! Ай, хорошо пахнет, когда домны работают! — И вновь к Бутенко: — Сходи, пока Краматорск не проехали. Всю ночь возвращаться будешь.
— Да мне теперь хоть три ночи! Спасибо, товарищ Серго. Не беспокойтесь: доберусь. Меня тут каждый вагон знает. Спасибо.
— Тебе — спасибо. Действуй, дорогой, под мою ответственность. И никого, ничего не бойся! — Напутствовал так, а сам усомнился, вроде дрогнул: «Не много ли на себя ты берешь? Какое у тебя основание поступать на манер Курако? Ну, положим, насчет Курако не скажу, а Владимир Ильич бы одобрил — наверняка».
Когда приступали к выполнению пятилетки, каждый третий день в кабинет Серго входил товарищ, перетянутый ремнями с кобурой. Докладывал: там-то обнаружили фосфорные шарики для воспламенения резервуаров с нефтью, там предотвратили взрыв шахты, а там не смогли предотвратить. Нищета, голод, страх и ненависть старого мира не пускали вперед. Не хватало Энергии, Хлеба, Металла.
У нас беда — у них праздник. Оживились враги и в стране и за рубежом. Окрылили себя новыми надеждами: то, чего не добились огнем и мечом, сделают нищета, голод, страх и ненависть.
