— О том еще Владимир Ильич мечтал. На ГОЭЛРО обсуждали. Помнишь, как он говорил о горизонтах, которые, чем ближе подходишь, тем дальше отодвигаются? И о том, что каждый шаг практического движения дороже, важнее дюжины программ?
— Если б он жил сейчас!..
ЛИБО МЫ СДЕЛАЕМ ЭТО, ЛИБО НАС СОМНУТ
В тридцать втором году на основе ВСНХ создан народный комиссариат тяжелой промышленности. Народным комиссаром назначен Орджоникидзе. Название и звание — новые, обязанности — прежние. Но так, как теперь, никогда еще и Серго не работал. Нет никакого преувеличения в том, что товарищи зовут его командармом тяжелой промышленности. За один прошлый год на электрических станциях ввели столько мощностей, сколько предполагалось в течение десяти — пятнадцати лет по плану ГОЭЛРО. А все мало!
И в металлургии пока неважно, очень неважно. В наркомат Серго приходит спозаранку. Часто уже дома принимает сотрудников по неотложным делам. Обедает сегодня в семь вечера, завтра — в два ночи. Зина ропщет.
Эх, Зиночка! Всё это бы еще полбеды... Даже ей он не признается, как болят бок и спина. И свербит, и жжет, и печет, и допекает, и пропекает... Не говоря уже о сердце. До каких же пор будут мучить послеоперационные боли — до могилы, а?
Но Зинаиду Гавриловну не проведешь: все чувствует, все знает. Провожает его на работу, стараясь не выдавать свою боль за него тревожными взглядами. Понимает, что иначе он не может.
Нельзя ему иначе...
Надо работать — и ни в коем случае не показывать свое нездоровье или плохое настроение другим. Ведь от этого и их работа зависит. На тебя смотрят подчиненные. По тебе равняются. Держись молодцом. Будь бодр и свеж. Подтянут и чисто выбрит. Улыбайся.
Изо дня в день к людям обращены добрая улыбка, открыто прямой взгляд Серго, тонкое умение подойти. Прежде всего, превыше всего — правда, справедливость и доверие. Причудливо сплавлены в нем стремление к правде и горячность, способность предчувствовать и точное знание. Благодаря этому все работающие под руководством Серго уверены: они не будут напрасно обижены, и им не грозит потеря его доверия, пока от души, на совесть делают дело. Пока захвачены делом, стараются быть не поденщиками, а творцами, создателями. Доверие — за доверие. Кто хоть раз обманул, не сдержал данное слово, тому едва ли удастся вновь обрести доверие наркома. Конечно, возможны ошибки. Подчас они извинительны, особенно если ты учишься на них. Если нет, пеняй на себя.
Нарком далеко не Дед Мороз, готовый всех одарить, похлопать по плечу. Тяжелая рука у наркома тяжелой промышленности. Стальная воля.
Требователен к другим не меньше, чем к себе:
— Учиться, всегда учиться! — Не только призывает, но и подает пример, как это делать. Не прощает застой, нерешительность, робость — смелость, смелость и еще раз смелость!
При всем этом неизменна его сердечная забота о каждом, внимание к человеку, умение заметить в сутолоке буден. Отзывчивость на чужую печаль, боль, нужду. Готовность защитить и спасти — в той мере, какой одарены только люди, знающие, почем фунт лиха. Страшные испытания, потрясения пережил Серго. Но вышел из них не сломленным, не искаженным, обожающим по любому поводу смаковать свои беды, выставлять напоказ раны, попрекать ими других и требовать поклонения. Нет, напротив — закаленным для добра...
Летом на Нижегородском автозаводе произошла авария. Дьяконов, директор, был серьезно ранен в голову. Немедленно Серго отрядил к нему столичных врачей. Каждый день звонил в Нижний Новгород, выспрашивал у жены Дьяконова, как здоровье мужа. Когда тому надоело трехмесячное безделье и он, не совсем поправившись, вышел на работу, Серго погнал его обратно в постель.
Как-то ходил Серго по бывшему Юзовскому заводу в Донбассе. Присматривался. Расспрашивал. Слушал рассказы старых мастеров:
«Полчища народу тут у нас побиты. Кого — машина, кого — шахта, кто — сгорел, кто — желудок оборвал «козой». Прорвало как-то кладку, шибанул чугун, спалил горнового. Отлили ему крест на той самой домне, что его загубила. Юз увидал крест на могиле, велел взвесить: как раз на восемь целковых потянул. Ладно, говорит, платите. Мы отказались. Тогда хозяин отправил крест в переплавку.
Сурьезный был. Ходил по заводу с дубинкой. Ею производство направлял — по шеям, по спинам, по чему придется потчевал.
На какой реке наш завод поставлен? Верно, Кальмиус. А приток у нее? Кальчик. В давние времена — Калка. Та самая Калка, где битва была. Может, как раз вот здесь, где сапоги ваши, товарищ Серго, вязнут в заводской пыли, ханский пир происходил? Приволокли сюда наших князей связанных. Уложили наземь. Настлали на них помост и айда-гуляй. Цельную ночь пировали, плясали на живых косточках. Как Юз на наших, почитай, годов семьсот спустя».
И Серго представил, как Иван Третий рвет ханскую басму, как Дмитрий, еще не Донской, выступает в поход, как стоят полки на поле Куликовом. Все это известно со школы. А вот какой труд подо всем этим? Как выплавляли сталь победы? В сыродутных, в кричных горнах или в шахтных печах-домницах рождались латы, кольчуги, боевые топоры, копья, мечи? Какое требовалось мастерство, старание, напряжение от рудокопов, угольщиков, сталевщиков, кузнецов?
Остро ощутил Серго преемственность судеб и ответственность перед будущим. Шевелись, действуй, работай, коль не хочешь, чтоб на тебе сплясали победители.
Да, лучше пот пролить, чем слезы... Огляделся. Куда пирамидам египетским до того, что видел он вокруг! Все пространство устлано стальными путями. Пронзительно хрипят паровозы. Толкают составы платформ с ковшами. Протяжно, с присвистом, с гудом и стоном дышут печи. Выдыхают к небу струи пара, клубы огня и чадно-бурой пыли... Какую громаду взбодрили средь голой степи мужики херсонские, тульские, брянские! Как? Чем? Да тем же, чем и «чугунку» от Питера до Москвы,— голыми руками.
Прекрасны шесть башен, выстроившихся в ряд, будто гигантские шахматные ладьи, обтянутые стальными обручами, увенчанные нимбами пламени. Красуются, плывут, скользят по облакам башни из огнеупорного кирпича. Шуршат по ним водопады, охлаждая, охраняя от ярости распирающего изнутри чугуна. То над той, то над этой взрываются огненно-пыльные смерчи — там, наверху, в аду колошников, катали ублажают ненасытность печных утроб. Высыпают в них очередные порции плавильных материалов...
На рудном дворе Серго подошел к каталям, толкавшим «козы». В рогатой, с длинными рукоятями вагонетке — шестьдесят пудов, тонна... Поди опрокинь на верхотуре колошника, в дыму и пекле. Попробуй потолкать хоть здесь по ровному... Попробовал: н-да-а! Обратился к начальнику цеха:
— Товарищ Бутенко! Как вы, молодые инженеры, можете спокойно смотреть на это проклятое наследие прошлого?
— Товарищ Серго! При остановке печей на капитальный ремонт оборудуем их наклонными скиповыми подъемниками и засыпными автоматами системы Мак-Ки.
— Нельзя ждать, дорогой! Делай немедленно!..
Бутенко... Он сегодня истинный герой Донбасса. И надежда на завтра. Сын азовского рыбака, ровесник века, поднятый Октябрем до высот искусности и знания. Из ремесленного училища — в Донской политехнический институт. Дипломный проект посвящает переделке самого отсталого завода. Заранее облюбовал место будущей работы: приехал в Юзовку. Стал сменным инженером под рукой обермастера Максименко, одного из могикан Кураковской школы.
Хорошо знает Серго, что это за школа. Курако — Илья Муромец металлургов, доменщик-легенда. Прославился тем, что пускал безнадежно остановившиеся — «закозленные» домны. Перестраивал старые цеха. Часто хозяева не принимали его предложения: «Вы слишком порядочный человек, чтобы стать управителем завода. У нас мускульный труд дешевле машинного. Англичанин — с машиной, а русский мужик — с дубиной...» Курако не смирился. Его захватила мечта поднять современный металлургический завод на базе Кузнецких углей. Уехал в Сибирь. Начал проектировать. Однако общество, которое давало деньги на проект, оказалось жульническим. В довершение бед началась гражданская война. Курако заболел сыпным тифом и умер.
