Вновь Серго молчал, насупившись. Даже колкая боль в пояснице то ли притупилась, то ли отступила, то ли забылась. Только он ее не чувствовал. Поглядывал на Точинского уже не как на обидчика, а как на отца, который высек без жалости, но за дело. «Что это ты разобиделся, Серго? Сердишься, Юпитер? Значит, не прав. А что, если взять Точинского в первые свои помощники?..»
— Послушайте, Антон Северинович. Что бы вы ответили, если б вам предложили стать главным инженером всей нашей металлургии? Не скромничайте. Не спешите с ответом. Это во-первых. Во-вторых, как только поправлюсь, пойдем в Центральный Комитет. И вы там повторите все, что здесь наговорили...
Потом до конца дня он просматривал письма. Подписывал неотложное, приносимое Семушкиным. Обдумывал, как лучше наладить связь со стройками и заводами.
Уже есть аппараты с наборными дисками. Почему же мы их не используем?
А чем помочь Уралмашу? Туго внедряют электрическую сварку, не успевают готовить стальные конструкции. Сколько их надо, чтобы держать крыши цехов, да каких цехов! Один механический будет больше Красной площади...
Вечером потребовал пригласить авиаконструктора Туполева и начальника Военно-Воздушных Сил Баранова.
— Что-то не ладится с новым бомбардировщиком. Летчик-испытатель жаловался на машину: «На ней летать, что тигрицу целовать — и страшно, и никакого удовольствия». А самолет, между прочим, Зиночка,— символ могущества страны. И еще, знаешь, с Лихачевым насчет автозаводских дел надо бы увидеться. И с Губкиным! Урезали средства на дальнейшее исследование Курской магнитной аномалии. Нет! Нельзя жертвовать будущим ради сладкой еды сегодня...
Да! Вот еще! Хорошо бы с Владимиром Сергеевичем парой слов перекинуться. Молодец редактор! Здорово поставил нашу «За индустриализацию». И последнее. Самое последнее! Серебровского надо позвать. Пусть доложит, как там идет добыча золота. Ах, забыл! Ну, самое, самое последнее: Метрострой надо укрепить, есть на примете один человек с Днепростроя...
Но тут Зинаида Гавриловна встала стеной. И пришлось довольствоваться деловыми бумагами, газетами, журналами.
Когда в половине двенадцатого возвратился Сергей Миронович Киров, он застал такую картину: Серго по-прежнему возлежал на диване. С карандашом в руке морщил лоб над увесистым томом. Рядом, на стуле, кожано мерцал раскрытый чемодан с книгами.
С девятнадцатого знакомы и дружны Киров и Орджоникидзе. С тех самых пор, когда после разгрома красных частей под Владикавказом Деникин обещал за голову Серго сто тысяч. А Серго оставил Деникину партизанские отряды горцев и отправился в Москву для доклада Ленину кружным путем: зимой через главный хребет, через Грузию, захваченную меньшевиками; через Баку, занятый белогвардейцами и англичанами.
Лошади то и дело скользили на тропах. Спотыкались у края пропасти. Но Зина засыпала. Два раза падала из седла и... засыпала снова. Попадали под обстрелы. Ночевали в пещерах. Грызли промерзлые кукурузные початки, подобранные на полях, полусырое мясо диких коз и кабанов. Но труднее всего, страшнее всего и горше — тайком пробирались по родной земле.
Из Баку Анастас Иванович Микоян, руководивший подпольем, помог переправиться через Каспийское море. Как раз от Кирова из Астрахани баркас привез оружие. Обратно так же, тайком, повезет бензин для аэропланов Красной Армии. Это уже не первый рейс матросов под командой Миши Рогова. В следующем он будет пойман деникинцами и распят на мачте. Но в том...
Две недели плавания. Мертвая зыбь, из которой, то и жди, вырастет вражеский эсминец. Сваренный Зиной в забортной воде рис: и солоно, и пресную бережем... Ну, наконец-то! Наш родной красный берег, и на нем — Кирыч. Как избавление. Как надежда. С ним потом отвоевывали Кавказ. Возрождали Советскую власть, партийные комитеты, разгромленные белыми.
Недаром на фотографии, висящей рядом над диваном в кабинете, Серго снят с Кировым в обнимку. Дорожит Серго Кирычем. Родственников получаешь с первым твоим криком, а друзей настоящих приобрести труднее, чем ведро росы набрать. Родство — нить паутины, а дружба — крепче каната.
Когда Сергей Миронович наезжает из Ленинграда в Москву, он обязательно останавливается в комнатке рядом с домашним кабинетом Серго. Постель всегда наготове. И никто, кроме Кирыча, не имеет права ее касаться. Комнатку Кирова называют кельей. И тому есть причина. Ведь квартира — на втором этаже старинного архиерейского дома, что поставлен почти вплотную у Кремлевской стены неподалеку от ворот Троицкой башни.
Доброго друга Серго встречает улыбкой:
— Вот, похвастаюсь. Закончил все-таки статью в «Правду». Расхвалил твоих ижорцев.
— Как чувствуешь-то? Отдохнул бы. Хватит гореть. Да, мои ленинградцы не плошают. Какой блюминг взбодрили! И турбины! И морские суда, и подводные лодки!.. Кто Уралмашу, тракторным да мало ли еще каким заводам лучших, кадровых, мастеров шлет? Кто дает оптику для приборов, для прицелов? А кто синтетический каучук подарил? Кстати: Ярославский завод скоро пустишь?
— На днях пойдет.
— По танкам большую работу ведем. Отличные — чудо! — люди подобрались. Особо хочу порекомендовать одного. Кошкин Миша — Михаил Ильич. Бунтует: неправильно, мол, танки строим — в расчете на то, чтобы пуля не пробивала, а надо, чтоб снаряд не брал. Не знаю, не спец я, но чувствую: прав. Наш, настоящий парень. Кремень и талант. Вынуждает задуматься. Заставляет по-новому на вещи, на мир глянуть. Пожалуйста, Сергоша, обрати внимание на Михаила Ильича Кошкина.— Киров помолчал, размышляя.— И еще. Недавно умер инженер, профессор Тихомиров Николай Иванович. Кто он и что, знаешь?
— Основатель газодинамической лаборатории. Ракеты...
— Крылов, академик, Алексей Николаевич, не далее как позавчера специально приходил ко мне. Настоятельно советовал заняться изобретением Тихомирова.— Киров многозначительно закусил губу. Оглянулся, как бы опасаясь недоброго уха. Со смешной, никак не шедшей ему важностью поднял указательный палец, точно вонзил его ввысь: — У-уу!.. Понимаешь?.. Крылов утверждает, что со временем будем использовать это и в мирных и в военных целях.
— И Миша Тухачевский того же мнения. А я, признаюсь, как-то упустил из виду.
— Вообще Крылов!.. Гордость и краса наша. Исаакиевский собор о двух ногах. Нептун! И борода у него нептунья, и весь благородный облик. Семьдесят скоро стукнет, а работает — молодым не угнаться...
— Да, такие люди заставляют больше уважать самого себя, весь род человеческий...
— Притом душевнейший, балагур, острослов! Любит рассказывать забавные и поучительные истории. Англичан потряс тем, что с ходу определил причину загадочной гибели их дирижабля. Французов, да и нас, грешных, да и всех вообще — тончайшим, точнейшим пониманием повадок и характера любого корабля. Состоял для особых поручений при морском министре. Непременный член комиссий по обнаружению причин гибели военных кораблей. Еще в двенадцатом, за два года до войны, предсказал, как она сложится. Консультирует и направляет строительство кораблей. Меня теребит: «Извольте видеть неоценимую важность флота в деле обороны государства и возможного исхода такой войны, которой будет решаться вопрос о его существовании. Успехи морских войн подготавливаются в мирное время...»
— И не только морских!
— Кто ж спорит? Крылов говорил мне, что видел в Килле, как пристально немцы анализируют сталь, из которой сделаны наши корабли. Посылаем туда на ремонт. А с них берут стружечки да в лаборатории.
— Не надо бы позволять.
— Попробуй угляди. Да, Крылов... Счастье, что у нас он есть. Ученый капитан судостроения. Любит повторять: «Моря соединяют те страны, которые они разъединяют». А мы и моря соединяем... Приехал бы, Сергоша, на Беломорско-Балтийский канал!
— Максим Горький потрясен им. Говорит, большое счастье — дожить до таких дней, когда фантастика становится реальной, физически ощутимой правдой.
— То ли еще можно! Взяться бы нам за освоение Севера по-настоящему... Я только что от Куйбышева — из Госплана. Говорил с ним, засиделись. Побыстрее надо превращать Северный морской путь в нормально действующую транспортную магистраль. Конечно, Ленинград в этом деле скажет свое веское слово, но и вы тут пошевеливайтесь.
