«Первый советский блюминг... спроектирован и изготовлен на нашем заводе без всякой иностранной помощи. В газетах были названы имена героев рабочих, мастеров (Румянцев и другие товарищи), еще раз подтвердивших, на что способны русские рабочие. Но это и так известно. Они, эти передовые рабочие, у нас не одиноки: Румянцевы на Ижорском заводе; Карташевы, Касауровы, Епифанцевы, Либхардты в Донбассе; герои выполнения пятилетки нефтяной промышленности в 2½ года...

Мы хотели здесь сказать несколько слов о тех, кто является техническим вдохновителем и техническим руководителем... Конструкторами и техническими руководителями производства блюминга на Ижорском заводе были инженеры: Неймаер, Тихомиров, Зиле и Тиле...»

Да, те самые инженеры, которых он не так давно вызволял из-под стражи — на поруки. Стоит только захотеть честно работать, не попадаться на удочку врагов, не предавать родину. Немало еще среди старого инженерства таких, которые пока не захотели... Тем важнее творческая работа названных четверых.

Блюминг!.. Одна из самых совершенных машин, какие знает техника. Во всем мире сейчас, кажется, девять или десять блюмингов. Будет обжимать раскаленные стальные слитки весом в семь тонн, резать их своими ножницами. Поднимет мощь Макеевского завода. Подчеркнул фамилии, продолжил статью в «Правду»:

«Надо прямо сказать, что они являются техническими творцами этого дела. Эти имена должны быть известны всем.

Эти инженеры, как и многие другие из старого инженерства, года два назад дали себя завлечь... и очутились в рядах врагов Советской власти... За это они были арестованы. Они признали свою вину и изъявили готовность всем своим знанием пойти на службу к Советской власти.

ВСНХ СССР поставит вопрос перед правительством о полном освобождении этих инженеров и соответствующем их награждении».

Вновь задумался: как нужны такие победы и в строительстве флота, и в станкостроении, и в танкостроении! И на Ростсельмаше, и на Уралмаше, и... Авиационная промышленность тоже отстает, а ведь через год-другой надо выпустить шестьдесят тысяч самолетов и моторов к ним.

«Большевики должны овладеть техникой!», «Пора большевикам самим стать специалистами!», «Техника в период реконструкции решает все!» — так призывают плакаты и полотнища в цехах, в клубах, над колоннами демонстрантов. Так призывают газеты, радио, решения пленумов Центрального Комитета и съезда партии.

Ан, пока... До слез мало коммунистов с высшим образованием. У половины из тех, кто руководит производством,— низшее, а то и «домашнее».

— Зиночка, за Тевосяном ушла машина? Что значит «нет еще?» Я же просил! Это — важно. Это — надо.

— Не режим больного получается, а... не знаю что!

— Пойми, дорогая: работа — лучшее лекарство от всех болезней. Хочешь, чтобы я сам встал и позвонил?

— Ну, хорошо. Только лежи...

Иван Тевадросович Тевосян — Вано, или Ваня, любимый ученик и воспитанник Серго. Молодой инженер, старый большевик — в партии с шестнадцати лет. Тридцати еще нет, а так много успел! Повоевал за Советскую власть в Азербайджане: был секретарем подпольного комитета в Баку, а затем уже районного, не подпольного.

В девятнадцать лет был делегатом съезда партии. Вместе с другими делегатами участвовал в подавлении кронштадтского мятежа. По голому льду Финского залива, под непрерывным огнем «в лоб» атаковал форты неприступной крепости — и победил.

Продолжая партийную работу в Москве, Ваня окончил горную академию. Трудился на заводе «Электросталь» — помощником мастера, мастером, начальником плавильных цехов, главным инженером. Серго особенно ценит в нем неистовое трудолюбие, свойственное натурам высоко одаренным, и великую скромность.

Скромность Тевосяна, неумение и нежелание ловчить, обременять других своими заботами служат поводом для шуток и анекдотов. Когда он собрался в Москву, бакинские товарищи справили ему шубу на лисьем меху, чтоб не страдал на севере. Шубу он ни разу не надел — отдал соседу по общежитию, который, по мнению Вани, больше нуждался. А сам Ваня так и проходил все лютые морозы в потрепанной кожанке-комиссарке. Кажется, он никогда не помышлял привлекать к себе внимание, быть на виду, занимать посты. Куда назначат, там и старается. И оказывается, что нигде без него не обойтись.

Если о молодом специалисте говорили «человек долга и чести», Серго тут же представлял Ваню. Для Вани дело — прежде всего, превыше всего. Каждый час, каждое мгновение он стремится приносить пользу. Живет торопясь. Не заботится о самом необходимом для себя — и обстоятельно соблюдает общие интересы.

Когда Серго командировал его, уже окончившего академию, на знаменитые заводы Круппа, Тевосян не пренебрегал там никакой «черной» работой. Быстро овладел немецким языком. У всех учился, до всего докапывался. С уважением выспрашивал королей стали — маститых мастеров, которые из поколения в поколение накапливали драгоценный опыт и держали в тайне секреты производства лучшего в мире металла. Ваня учился у них с упоением, увлеченно и самозабвенно. Впрочем все он делал так.

Не было у него иного увлечения, иной страсти, кроме главного дела жизни. Даже отдыхал и развлекался в цехах и лабораториях — возле мартенов, блюмингов, анализаторов.

Все высмотрел. Все вызнал до точки. Многие крупповские секреты раскрыл...

Когда входит приехавший Тевосян, Серго откладывает недописанную статью на тумбочку к пухлой стопке деловых бумаг. Оглядывает пришедшего радостно и взволнованно. Иссиня-вороные, гладко зачесанные назад густейшие волосы. Острый и вдумчиво добрый взгляд, пристально ожидающий свет в глазах: «Ну-ка, люди, чем удивите меня, чем порадуете? Порадуйте! Пожалуйста...» Сразу ощутимы отблески той беспощадной — не на жизнь, а на смерть — бессонной, непрерывной схватки, которую он вел и ведет за пятилетку. Весь Вано — сосредоточенность, устремленность, готовность взять на себя ответственность за все, что было при нем.

Но, при педантичной своей аккуратности, галстук повязал наспех. Летняя рубашка сбоку прожжена. Конечно же, главный инженер «Электростали» собственным примером учил рабочих вести плавки. На том его, видно, и застал вызов к начальству.

— Извини, дорогой, что от дел оторвал,— Серго разводит руками.— К сожалению, не мог на завод к тебе приехать. Садись поближе, под правое ухо. Отдохни.

Нет и не может быть ничего красивее одержимости делом, озаренности преданностью ему и высокой цели. Припоминается рассказанное Емельяновым, который практиковался вместе с Тевосяном в Германии. Когда Емельянов входил в сталеплавильный цех крупповского завода, то часто слышал знакомый голос. От литейной канавы Тевосян командовал: «Зи маль ауф!», то есть: «Поднимай!» И крановщик послушно переставлял изложницы — повиновался движениям руки Тевосяна. Полгода назад этот практикант не знал ни крупповских методов производства, ни немецкого языка. И вот на лучшем в мире заводе он командует производством, и его команда выполняется. «Нет, мы все-таки своего добьемся!— заключал Емельянов.— Будут у нас и все необходимые стране заводы, и люди, способные управлять ими».

— Угощайся,— Серго пододвинул тарелку с клубникой.— Кушай, дорогой. Мне говорили, что ты был единственным из наших практикантов, кого Крупп допускал к работе на той электропечи, где выплавляли сталь наимудрейших марок.

— Да я что ж...— Тевосян засмущался.— Дело у них поставлено здорово. И техника, и технология, и организация. Да, вот именно, организация, порядок. Сталь требует стальной дисциплины! — Куда сразу девалась его робость? С убежденностью, с дерзкой ревностью Мастера за кровное мастерство Тевосян отстаивал и утверждал передовой опыт металлургии. Доказывал, что мы должны — обязаны! — перенять, а что сделаем лучше. Сделаем! Иначе и жить незачем!

Серго с удовольствием слушал. Не хотелось перебивать, но приходилось. Многое было непонятно — и он переспрашивал, не стеснялся. Злился: «Не имею права не знать. Учись! И так учусь по двадцать четыре часа в сутки. Значит, надо по двадцать пять!»