— Хвастаешь небось, дорогой?
— Эх, не знаете вы Егора Кузнецова, товарищ Серго. Дайте только порядок и ритм...
— Дальше один пойду,— объявил Орджоникидзе директору Грачеву.— Хочу с рабочими потолковать. Может, побольше скажут, чем вы.— Подал знак Семушкину, чтобы и тот не сопровождал.
— Позвольте остановить завод! — взмолился директор.— Дайте мне десять дней!
— Нет у меня их, дорогой.— Серго с состраданием оглядел его.
И директор понимал, что нельзя останавливать завод ради наведения порядка, но устал так, что не только сердце — кости болели. Забыл, когда ел не на бегу, когда спал вдосталь. Забыл, когда последний раз виделся с детьми: он уходил из дому — они еще спали, возвращался — уже спали. И Серго видел все это по его землистому лицу. Понимал по ввалившимся глазам сдавшегося человека. Чувствовал все это, но спросил:
— Знаешь, какое кино Ленин смотрел в последний день жизни?
— Откуда ж мне знать? Чарли Чаплина, может?
— О производстве тракторов,— Подумав, добавил, как бы отвечая самому себе: — И Гитлер торопит...
Через одиннадцать — всего через одиннадцать!— лет здесь разразится битва, которая определит ход истории во второй половине века. Ни директор, ни Серго до тех пор не доживут. Но завод до тех пор даст тысячи тракторов и танков, которые предрешат Победу.
Вот здесь, на этом самом месте, эта самая земля взорвется дымом и пламенем. Цистерны нефтехранилища вздыбятся огненными смерчами до неба. Скроют солнце. Обрушатся с берега лавами огня, пронзительно горького чада. Реки полыхающей нефти, бензина, гудрона впадут в Волгу. Воспламенят ее. Спалят пристани, пароходы на рейде. Вокруг засмердит плавящийся асфальт. Подобно спичкам вспыхнут столбы с проводами.
Гром, грохот, визг бомб, снарядов, мин. Гул разрывов. Скрежет рушащегося железобетона. Треск неистовствующего огня. И над всем этим — проклятия гибнущих, мольбы детей, рыдания матерей. Люди, прошедшие не одну войну, будут потрясены. Покажется, что ничем не одолеть это светопреставление. Ничем, кроме рук человеческих, человеческого пота, человеческого труда...
Рабочие тракторного, отражая непрерывные атаки на завод, не уйдут из цехов. Восстановят тысячу триста подбитых танков. В критический момент, когда будет решено взорвать завод, чтоб не достался неприятелю, и заложат взрывчатку, рабочие потребуют не взрывать родной тракторный. И они выстоят до конца, потому что будет на нашей земле СТЗ — пусть кусочек его цеха, пусть оплавленная капелька станка. Камня на камне не останется от этих стен, от этого конвейера, от Сталинграда, но дело свое они сделают. Возрожденный из пепла войны завод станет давать тракторы лучше, мощнее, краше прежних — тракторы мира.
Ничего этого не увидит, не узнает Серго. Но чтобы так было, он жил и работал.
Директор пожаловался:
— Невозможно, немыслимо...
Серго так жалел его, так хотел видеть его счастливым в кругу семьи. Будь здоров! Живи сто лет! Но ответил:
— Нет у меня десяти дней,— и пошел навстречу движению конвейера от ворот, из которых выходили готовые тракторы.
В столовой кузнечного цеха подсел к обедавшим рабочим:
— Как кормят?
Крайний достал из кармана обшарпанную деревянную ложку:
— Отведайте.
Зина строго наказывала, чтоб не ел ничего вне дома. Да и сам лучше Зины знал: нужна диета. С его почками, вернее, с оставшейся почкой любая случайная трапеза может стать роковой. Но со всех сторон смотрели рабочие: побрезгует председатель ВСНХ нашей похлебкой? Не объяснишь ведь, что он с наслаждением хлебал и тюремную. Принялся есть из одной тарелки с соседом — чинно, в очередь опуская ложку со своего краю, как требовали давно известные ему правила артельного харчевания. Про себя тосковал и смеялся: «От такой еды не заболею! Более чем диетическая!» Борщ оказался и впрямь водой с сеном, как аттестовал напарник по тарелке.
Чтобы у народа была еда, нужны тракторы. А чтобы тракторы были, нужна еда!.. Еще один заколдованный круг, из которого умри, а вырвись... Что сказать в ответ на ожидающие взгляды рабочих? Ничего, мол, ребята, подтяните пояса потуже? Наобещать — скоро лучше будет, и уехать? Виновато развел руками:
— Понимаю, что тяжело, но ничего обещать не могу. Будет еще труднее.
— Спасибо за правду,— сказал один из рабочих.— Да вы не расстраивайтесь. Теперь живем! Тепло пришло, а раньше... Крыши текут. Утром встанешь — на полу по щиколотку вода. Пока до выхода дотяпаешь — мокрый, как котенок, зубы стучат. Печка топится, да разве весь белый свет обогреешь? Одеяло теплое, одно на всю бригаду, по очереди одевались. Говорят, ничем тараканов не вывести. Врут. Наши сами разбежались...
— Не расстраивайтесь, товарищ Серго! — подхватил другой рабочий.— На пустыре город подняли — настоящий, с кирпичными домами. Раньше я ничего не умел, а теперь — пожалуйста, и за плотника, и за бетонщика, и в кузнице вот. Разве мы не понимаем? Мы ж по собственной воле. Комсомольцы. Стране надо — не вам, не мне...
— И мне, и ему, и тебе, дорогой,— поправил Серго.
— И то верно! Вперед — и никаких гвоздей! Так ведь?..
Все же Серго ушел расстроенный, недовольный собой. Как много еще надо — и можно! — сделать для создания человеческих условий жизни!.. Толкуем о хрустальных дворцах, а киоска путного не удосужились построить. Разве нельзя ускорить ввод пищевого комбината, фабрики-кухни?.. Эх, поскорее бы переселить ребят из бараков! Забыть, что они, бараки, были на нашей земле, что в них жили рабочие — первейшие, главнейшие герои современности...
Вечером на собрании работников завода он сказал:
— Каждому из нас совершенно ясно, что та колоссальная борьба, которую мы ведем сейчас на селе, переводя все старое, допотопное, раздробленное крестьянское хозяйство на социалистические рельсы, может быть закреплена и увенчана успехом только в том случае, если СТЗ будет давать один трактор за другим. Мы этот завод строили не для того, чтобы удивить мир тем, что вот, мол, мы на пустыре, где много столетий ничего, кроме пыли, не было, воздвигли завод,— ничего подобного...
Здесь, на плакате, у вас приведены слова великого нашего учителя Ленина: «Если бы мы могли дать завтра сто тысяч первоклассных тракторов, снабдить их бензином, снабдить их машинистами...»
Исходя из этого указания Ильича, мы и построили Сталинградский тракторный...
Колоссальный завод, махина. Но не мы им владеем, а он нами. Мы барахтаемся беспомощно. При тех машинах, которые имеются у вас, требуется дисциплина такая же, как от красноармейца, который стоит на посту... А у вас...
Но я не хочу этим сказать, что люди на заводе не годятся, что рабочие здесь плохие. Вчера ночью я стоял около двух часов у конвейера и видел рабочего, который прямо-таки горящими глазами впился в трактор, сходивший с конвейера, и с величайшим наслаждением следил за ним. Это можно было сравнить с картиной, как отец ожидает своего первенца. Жена рожает, а он в тревоге, и радуется, и отчасти боится...
Вчера ночью люди, которые днем кончили работу, вышли на субботник и убирали литейную, говорят, до трех часов ночи. В какой еще стране вы найдете, чтобы люди, которые только что кончили работу и утром должны выйти на смену, чтобы они работали еще ночью!..
Может быть, кто-нибудь скажет, что среди одиннадцати тысяч все рабочие — энтузиасты?.. Конечно, много прощелыг, лодырей. Но если взять коллектив в целом, так это — золото. Они отдают все свои силы, хотя и жалуются, что продовольствие плохое...
То, что я вижу у вас, это не темпы, а суета. Вы не знаете, что вам нужно делать, хватаетесь то за одно, то за другое, то за третье, барахтаетесь, как обезглавленная курица...
Вашему покорному слуге через каждые десять дней приходится держать ответ за ваш завод перед нашим Политбюро... Политбюро каждую декаду ставит в повестку дня вопрос о работе Сталинградского тракторного завода...
