Все же успел мельком увидать город, памятный по восемнадцатому году, когда отступали сюда из Ростова на бронепоезде. Догоняли бандитов, похитивших золотой запас. Дрались с ними, пока не перебили всех. Мало что изменилось в облике города.
Та же привокзальная площадь, те же улицы, облезлые дома, разбитые мостовые. Словно хромая, тащится линялый, битком набитый трамвай — и на подножках люди висят гроздьями. Милиционер жестами регулирует движение: один грузовик, две подводы, две ручные тележки. Мороженщик в окружении ребятни и бродячих собак. Папиросница с лотком. Мальчишки — чистильщики сапог ящиками на ременных перевязях лупят друг друга: конкуренция. Прохожие отплевываются от пыли, спешат в очередь к ларьку.
И все же Серго был в радужно приподнятом состоянии. Точно ждал хорошее, обещанное ему, и знал, что сбудется. Солнце клонилось к западу, но грело по-весеннему, на совесть. По ходу вагона открывалась иная картина: новый город бросал вызов старому.
Пыли меньше: бульвары, неведомые старому, смиряют ее разгул. Волга виднее — воздух ощутимее. Зовут речные просторы, сизая дымка над ивняком затопленного острова, над левым, пологим, берегом, отодвинутым вдаль половодьем.
Ветер доносит в открытое окно вагона запахи полой воды, свежей рыбы, молодой травы. Проходит навстречу состав из платформ, переполненных молодостью, песнями, смехом,— рабочий поезд. Клуб. Жилкомбинат. Фабрика-кухня. Медно полыхают в лучах солнца широкие окна — здание главной конторы представляется сказочно стеклянным. Точь-в-точь, как виделось во снах. Весь завод возникает как нечто неправдоподобно прекрасное, гармонически стройное, разумное.
Все вокруг вроде бы знакомо по другим заводам. Гул цехов. Запах гари и нефтяных масел. Рев паровозов. Перезвон автокаров. Поступь людей, причастных к металлу. В то же время было и нечто неизведанное. Оно-то и придавало окружающему прелесть чуда: тракторы, тракторы, их царственный грохот.
Обходя завод с директором, главным инженером, парткомовцами, Серго любовался тем, как хорошо вписывались корпуса в высокий правый берег на виду всей Волги. Громады из бетона, стали и стекла будто кто опустил на эту пока еще, к сожалению, не родную для них почву. Да, не родную: построенный по последнему слову техники завод должен давать девяносто тракторов каждый день, а дает...
Словно досаждая Волге с белым пароходом, литейный цех ослепительно черен от кровли до цоколя. Глух и слеп от сажи. Внутри, куда пригласил Грачев, директор завода, было чему подивиться, от чего проникнуться уважением к человечеству, к самому себе.
Вот уж, верно, истинное сокровище для людей — умение трудиться. Вот уж, по справедливости, все необходимое для нас добывают человеческий пот и человеческий труд. Шихтовый двор, которым начинался цех, был просторен и высок, как Большой театр. Пронзительно посвистывал за распахнутыми воротами паровоз — осаживал сюда платформы с песком. И сейчас же с верхотуры на них ринулось отполированное до сияния стальное полушарие. На лету разинулось двумя челюстями. Вгрызлось в песок. Свело челюсти, захватывая уйму песка. Взмыло, пронеслось над головой. Страшно, но великолепно!
В литейном зале все дрожит и трясется. Даже снопы света от потолочных прожекторов пропитаны пляшущими пылинками. Закопченный и обгорелый ковш остановлен против желоба печи-вагранки. Удар копья с керамическим наконечником в лётку — и огненная струя грозно грохочет в ковш. Предупреждает: поберегись!
Ладонью Серго заслонил лицо от нестерпимого жара. Поднялся по витой лестнице. С площадки печи хорошо видно. Требуя внимания и осторожности набатом колокола, кран несет наполненный ковш. Ленты шести конвейеров везут набитые формовочной землей стальные ящики-опоки. «Интересно! Если бы все постигли красоту и смысл того, что делается рядом в обыденной обстановке... На футбол смотрим часами: захватывает, ясен смысл борьбы. А здесь? Если бы все умели так же остро ощущать суть любого будничного дела!.. С каким азартом следили бы за тем, скажем, как экскаватор копает, как растет кирпичная кладка, как заполняет формы этот чугун».
Формовочные машины грохочут так, что в трех шагах с трудом разбираешь слова. Но, грозя мгновенной смертью, внятно шипит чугун. Душно. Пыльно. И неистребим запах горелой земли.
Оторвавшись от провожатых, Серго шел вдоль конвейера. Увлеченно прослеживал путь от деревянной модели до чугунной отливки. «Много мýки перенесет пшеница до мукѝ»,— повторяют мельники. Но куда их мельницам!.. Набивка опок землепадами из бункеров. Трамбовка. Формовка. Просушка. Установка стержней туда, где будут пустоты. Движения машин и людей сноровисты, четки, исполнены достоинства. Ничего лишнего. Суета и спешка не к лицу Мастерам.
В металл воплощается заветная мечта Ильича...
Походил, присмотрелся: не все так разумно, как показалось на первый взгляд. Остановился у камеры для выбивания забракованных отливок из форм. Рабочий в защитной маске с очками черной ладонью отер черный лоб. Саданул кувалдой по забракованному блоку цилиндров так, что тот развалился, испустил дух черными клубами вверх — в вытяжку: «Ломать — не строить!» Труд целой армады машин и рабочих насмарку. Тоска по сгубленному в брак труду и металлу умудрила взгляд Серго. Со вниманием осмотрел курганы горелой земли. Их разбивали кирками и ломами, разгребали лопатами, увозили тачками и автокарами.
— Субботник,— объяснил директор завода.— Технический отдел работает.
— Инженеры?! — Серго с трудом сдержал ярость.— А скажи, дорогой, что значит слово «инженер». И вы не знаете? — обратился к работникам технического отдела, вооруженным метлами.
Большинство еще усерднее налегли на свои «орудия». Смущенно, с любопытством поглядывали на легендарного большевика. Серго видел, что люди хотели поговорить с ним. Приподнял фуражку со звездой. Вытер лоб тыльной стороной ладони. Расстегнул длинную шинель, точно душу распахивал. С обычной бесстрашной искренностью кинулся в разговор:
— Не знаете, что обозначает имя вашей профессии, вашего призвания? «Инженер» — французское слово, от латинского «ингениум» — «способность, изобретательность». Выходит: «способный, изобретательный». Наверно, и «гений» отсюда же.
— Скажите пожалуйста! — удивились, заинтересовались. Обступили его, заговорили все разом, наперебой.
А он спокойно, не возвышаясь и не унижая упреками, но настойчиво:
— Разве так надо использовать инженеров во время субботника? — Повернулся к директору: — Товарищ Грачев, ты считаешь, это подходящее дело, чтобы инженеры проявляли способность, изобретательность?..
Весь следующий день Серго ходил по заводу. И всюду видел то же самое: грязь и беспорядок. Вдоль главного конвейера бежал, неистово ругаясь, мастер в засаленном синем комбинезоне. Возле колонны с пусковой кнопкой и таблицей учета выпущенных тракторов поджидал его юноша в коротковатой кожанке. Как выяснилось, корреспондент заводской многотиражки. Продолжая бранить его, мастер остановил конвейер.
— Тракторы готовые ждут, а конвейер стоит...— Корреспондент обратился к Серго за поддержкой: — Я и пустил. План надо...
— Вон из цеха! — рассердился Серго и спросил у мастера: — Часто у вас так случается?
— Да, почитай, каждый день. Умельцев бы нам столько, сколько у нас тут болтающихся без дела! — Объяснил толково: — Здесь, на выходе, за сушильной камерой, всего пять готовых машин. А перед красильной сборщики зашились — я и остановил конвейер. А этот!..— кивнул в ту сторону, куда ушел корреспондент.— У людей дураки — загляденье какѝ, а наши дураки — вона какѝ: дом жгут и огню рады. Конвейер пошел, ребята мои растерялись, один даже в красильную въехал.
— А скажи, дорогой, ты сегодня сотню тракторов мог бы собрать?
— Обеспечьте равномерную подачу деталей... Думаете, интересно прохлаждаться? Поденщик я или мастер? Люблю работу. И она меня любит. Беда, товарищ Серго, что каждый тут сам по себе. Это при конвейерном-то производстве! Неорганизованность, неслаженность — отсюда и темп черепаший. Говорят, будто никто ничего не умеет. Как бы не так! Мы, тульские, блоху подковали. А ленинградцев сколько на подмогу прибыло — путиловцев, кадровых мастеров! Да Форда этого за пояс заткнем.
