Через два года после смерти Ленина, выполняя главный его завет, Четырнадцатый съезд партии возьмет курс на индустриализацию: перейти от ручного труда к машинному. Повсюду строить заводы-гиганты. Сделать страну богатой, могучей, независимой.
Ильич предупреждал, что хозяйственное строительство — это бескровная, но великая и длительная война против старого мира. Она требует не меньше, а больше геройства, чем вооруженная борьба. И Великая Стройка требует от всех предельного напряжения.
Взгляды Серго, его личная жизнь, симпатии и неприязнь связаны с делом. Вне дела нет ни отдыха, ни развлечения. Даже любовно собирая марки, азартно играя на биллиарде, не перестает думать о деле... «Как здорово, когда ты живешь и работаешь в полную силу, дышишь во всю грудь, шагаешь во весь мах! Как хорошо считать скромность самой красивой одеждой!» Стойкий, Серго непримирим к отступничеству, отходчивый — не признает половинчатости. Враги знают: ни запугать, ни поколебать его не удастся. Порывистый, вспыльчивый, Серго часто горячится, но не допускает, чтобы возмущение завладело им: ведь гнев шагает впереди ума. По-настоящему добр и широк Орджоникидзе, по-ленински жадно любит жизнь, людей, борьбу и труд. Как Ленин, он человек действия, интересующийся всем на свете, чувствующий ответственность за все, что было при нем. Среди ночи Серго просыпается. Думает, думает: «Не хватает Хлеба для Энергии и Металла. Не хватает Металла для Энергии и Хлеба. Не хватает Энергии для Металла и Хлеба. Заколдованный круг! Как вырваться? В стране, разлегшейся на полсвета, нет станкостроения, автомобильной, тракторной, химической промышленности. Авиационной тоже нет! Проклятье! Опять сердце щемит. Ну и пусть щемит. Умереть лучше, чем знать все это...
Ох, поясница болит! И опять сердце... Шлиссельбург не дает себя забыть. Обидно. Нечего прислушиваться к себе. Нечего роптать. Ленин, умирая, работал. А ты, спасибо,— руки, ноги в строю. Не раскисать! Если ты прав — ты и силен, будь слугой совести и хозяином воли».
Работа, работа, работа: по утрам, с утра до вечера, по вечерам. А Серго прихварывает. И товарищи тревожатся за него. Анастас Иванович Микоян пишет ему:
«Тебе надо раз и навсегда отремонтировать свое здоровье — много сил от тебя потребуется и в дальнейшем. Нас пугают, что твое здоровье не позволит быть на съезде. Прямо я не представляю, как обойдемся без тебя...»
Но Серго превозмогает недуги, на Пятнадцатом съезде партии выступает с докладом — в пух и прах разделывает тех, кто не верит или не хочет верить, что социализм можно построить, а то и мешает строительству. Пятнадцатый съезд партии в декабре тысяча девятьсот двадцать седьмого года решает: приступить к разработке первого пятилетнего плана.
Нарастает угроза войны с фашизмом. «Что, если в Германии фашисты придут к власти? Фашизм — это война... Правда, Бисмарк, которого немцы почитают и называют железным канцлером, завещал им никогда не воевать с Россией. Он говорил: «Я видел, как русский мужик запрягает знаменитую тройку. Он делает это медленно. Но не обольщайтесь этим. Когда он садится на козлы, он преображается, и никто его тогда догнать не сможет». Гм! Отлично сказано. Бисмарк предупреждал немцев: «Не гневите русских, добивайтесь того, чтобы иметь Россию дружественной или по крайней мере нейтральной». Но для фашистов разумные доводы — ничто. Их убеждать надо флотом, авиацией, танками...»
А тут все-таки приходится лечь в больницу. Вечером, в сопровождении заведующего, Серго идет по коридору. Все тот же, защитного цвета, китель. Те же мягкие сапоги до колен. Так же туго набит портфель, будто и не на операцию снарядился его хозяин. Желтовато лицо, не раскрасил и февральский морозец. Усы будто бы обвисли, сникли. Только орлиный нос по-прежнему горделив. Да крупные глаза не меркнут — ни болезни в них, ни переутомления.
Так надеялся не попасть сюда. И вместе с тем словно жжет интерес к Федорову Великолепному. Сергей Петрович Федоров — бывший лейб-хирург, ныне заслуженный деятель науки РСФСР. В двадцать первом году за борьбу против Советской власти едва не был расстрелян. Спасибо, удалось спасти его как ценнейшего специалиста. Светила хирургии со всего света приезжают посмотреть, как Федоров делает операции. После одной из них патриарх европейских медиков Каспер признался: «Я был учителем профессора Федорова, теперь я стал его учеником».
Убежденность, заинтересованность Федорова в судьбе больного были созвучны натуре Серго. Именно за это больше всего нравился ему Федоров, натура крутая, способная устоять у последней черты, стать насмерть — стать и не пустить, одолеть несмотря ни на что.
Не убоявшись ответственности, сам, по своей воле ленинградский хирург Федоров вызвался спасти наркома, приехал в Москву. И вот Серго ждет встречи с ним на операционном столе.
Можно бы отвести душу больному наркому — покапризничать, придраться к чему-то. Ничуть не бывало. Ни в облике, ни в манерах ни намека на исключительность и важность. С мягкой улыбкой советует провожатому, который не знает, как обратиться:
— Называйте просто «товарищ Серго».
Врач косится на портфель:
— Придется оставить, товарищ Серго.
— Извините. Не могу, надо кое-что доделать.
Трудно оторваться от дел. И недаром на Кавказе обряд посвящения в мастера завершается тремя оплеухами: мастер должен быть готов к любым испытаниям.
«Ну, а ты готов, Серго? Не забыл пожар во Владикавказе? Тогда под обстрелом белых загорелся твой штаб. В нем оставался кованый железный сундук с деньгами и ценностями республики. Помнишь, как ты кинулся в огонь, вытащил уже горячий сундук? А потом, в спокойной обстановке, поспорил с товарищами: подниму снова! И не смог сдвинуть с места, проспорил. Видно, в решающие моменты дается человеку способность совершить невозможное, превзойти самого себя?
Вот бы каждую минуту проживать так! Может, в этом и состоит секрет искусства жить достойно?»
Когда профессор Федоров входит в палату, отведенную наркому, тот уже переодет в больничное белье. Полулежит на кровати, подоткнув под спину подушки, правит карандашом стенограмму.
— Э, батенька, так негоже. С утра — операция.
— Естественное состояние. Отвлекает, дает надежду.
— Ну, коли работа — естественное ваше состояние, валяйте.
Серго ответил улыбкой на улыбку. Оглядел шестидесятилетнего атлета, с трудом вместившегося в белый халат, сверкавшего розовой лысиной, источавшего запахи духов и сигар. Прежде всего усы, вороные, с проседью, острые кончики лихо торчат кверху — должно быть, холит, спит в науснике...
«А какие руки! Руки мастера. Тяжелые. Сильные. Широкие. Они как-то вроде не вяжутся с осанкой мага и волшебника. Начинает ощупывать... Ох, неуютно в этих каменных руках! Больно. Обидно от того, что ты становишься будто бы предметом неодушевленным. Не сам собой распоряжаешься — лежащего, беззащитно обнаженного, тебя трогают, переворачивают, помыкают тобой. Твоя жизнь — в руках другого».
«Как тесен мир! — думал между тем Федоров, осматривая Серго.— Его заступничество в свое время спасло мне жизнь. Теперь мой черед...»
Федоров содрогался при мысли, что может и не спасти Серго. Знал, как это сорокатрехлетнее, в сущности молодое тело — силы, мысли, воля, пружинившие в нем, дороги и необходимы стране. Страдал за него. Трепетал в предчувствии возможной беды. Ликовал в предвкушении победы. Клялся себе:
«Не сфальшивлю. Не промахнусь. Вырву!»
— Что за книга? — Федоров кивнул в сторону тумбочки.
— В Берлине купил. «Звездные часы человечества». Цвейг.
— Вы владеете немецким?
— Продираюсь со словарем. Замечательный писатель. Пять миниатюр — каждая стоит эпопеи. Особенно мне нравится последняя — о капитане Скотте. В девятьсот двенадцатом году Скотт шел к Южному полюсу наперегонки с Амундсеном. Одолел чудовищные трудности. Достиг — и первым, что увидел, был норвежский флаг, водруженный Амундсеном. Подкошенные разочарованием, без керосина, без пищи, Скотт и четверо спутников погибли на обратном пути. Но! Вот послушайте заключение. Я переводил это три дня. Вот: «Подвиг, казавшийся напрасным, становится животворным, неудача — пламенным призывом к человечеству напрячь свои силы для достижения доселе недостижимого; доблестная смерть порождает удесятеренную волю к жизни, трагическая гибель — неудержимое стремление к уходящим в бесконечность вершинам. Ибо только тщеславие тешит себя случайной удачей и легким успехом, и ничто так не возвышает душу, как смертельная схватка человека с грозными силами судьбы — эта величайшая трагедия всех времен, которую поэты создают иногда, а жизнь — тысячи и тысячи раз».— Вдруг Серго перебивает сам себя: — Прирежете завтра?
