Жил с высоким достоинством в превеликой скромности. Перед возвращением из Швейцарии в Россию продали с Надеждой Константиновной все «нажитое» за двенадцать франков — шесть тогдашних рублей... Лампочка в кабинете — шестнадцать свечей. При ней пять лет жил, работал, сражался. Заносил на бумагу то, что будут исследовать с изумлением в течение столетий в академиях мира под светом мощнейших прожекторов.
Поддерживал, подбадривал Серго, заступался за него:
— Серго надежнейший военный работник. Что он вернейший и дельнейший революционер, я знаю его сам больше 10 лет...
— Решительно осуждаю брань против Орджоникидзе...
— Думаю, что Серго... врать не способен...
Все так, но...
После гражданской войны Серго возглавил партийную организацию Закавказья, посвятил себя тому, чтобы Азербайджан, Грузия, Армения, Дагестан, Горская Республика, Нахичевань скорее стали Советскими. Возродить нефтепромыслы и хлопководство! Провести орошение и обводнение! Упорядочить финансовое дело и торговлю! Бороться с малярией! Приступить к электрификации!
— Наши задачи на Кавказе,— считал Серго,— будут выполнены, и Советская власть будет непоколебима только тогда, когда мы будем здесь иметь мощные, высокодисциплинированные коммунистические организации. К сожалению, до сих пор есть на свете такие круглые идиоты, которые считают возможным политическое и экономическое существование Закавказья без связи с РСФСР. Это сущая чепуха. Нечего обманывать себя и создавать иллюзии. Никакая из Кавказских республик не могла бы справиться с теми огромными экономическими и политическими затруднениями, в которых они находятся, без помощи российского пролетариата, без помощи Российской социалистической республики.
Однако далеко не все вокруг, даже из числа ближайших соратников, так думали и поступали. Националисты и другие противники подрывали единство партийной организации. Серго был непреклонен и беспощаден к ним. Но и они не оставались в долгу: травили Серго за то, что он добивался объединения республик в Союз. Однажды, сорвавшись, Серго сгоряча избил одного из противников...
Какая гадость! Вспоминать тошно, а что поделаешь? Было. В частной беседе тот признался, что ориентирует развитие республики на капитализм — не на Советскую власть, а на капитализм. Вот и сорвался Серго...
Понятно, националисты не упустили случая воспользоваться такой благоприятной возможностью для усиления нападок на самого Орджоникидзе, на партию и Союз республик. И хотя на Пленуме Центрального Комитета Серго искренне признал недопустимость своего срыва, Ленин строго осудил его. Тяжело больной, лишившийся возможности писать, продиктовал секретарям:
— Возмущен грубостью Орджоникидзе... Если дело дошло до того, что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия... то можно себе представить, в какое болото мы слетели...
При таких условиях очень естественно, что «свобода выхода из союза», которой мы себя оправдываем, окажется пустой бумажкой...
Озлобление вообще играет в политике самую худую роль...
Орджоникидзе был властью по отношению ко всем остальным гражданам на Кавказе. Орджоникидзе не имел права на ту раздражаемость... Орджоникидзе, напротив, обязан был вести себя с той выдержкой, с какой не обязан вести себя ни один обыкновенный гражданин...
Тут встает уже важный принципиальный вопрос: как понимать интернационализм?..
Нужно примерно наказать тов. Орджоникидзе (говорю это с тем большим сожалением, что лично принадлежу к числу его друзей...)
«Принадлежу к числу его друзей...»
Чем сильнее любил Ильич Серго, тем труднее и опаснее задания давал, тем строже, беспощаднее спрашивал с него. Уже очень больной, Ленин продолжал воспитывать своего любимца. Учил, как жить. У Ильича было на то право. Одним фактом своего участия в их делах он поднял самоуважение людей, представление о возможностях человека, уверенность в правильности избранного пути, в торжестве справедливости, в будущем. Никогда, никогда, от младенческих ногтей, не допускал беспринципности. И силой духа его была правда. Наверно, потому нельзя было на него обижаться, когда он не прощал промахи.
«Эх, если бы можно было сейчас сказать ему, что ты отдашь все, всего себя на то, чтобы по справедливости называться ленинцем!»
Крута, ох, крута лестница в Горках! Серго лишь теперь почувствовал, как закоченел на четырех верстах пути от станции, как болит поясница. «Но — прочь пустяки. Сосредоточиться на главном. Не упустить что-то важное, нужное. Ухватить, сохранить до конца дней. Отчего товарищи поднимаются так шумно? Тише!»
Надежда Константиновна сидит на диване в полутемной проходной у раскрытых дверей комнаты Ильича. Непривычно жестко, резко лицо — то, что называется закаменело. Но... Просто, деликатно, четко отвечает сжимающему ей руку Серго:
— В последний, можно сказать, день жизни смотрел киноленту о производстве тракторов на заводах Форда. То и дело просил замедлить показ — так жадно вглядывался!
«О производстве тракторов... Так жадно вглядывался...»
До последнего вздоха держал в голове весь мир, о благе человечества, о благе отечества пекся.
Терзался его бедами и бедностью. Рассуждал, как помочь:
— Начало стройки. Голод. Разрыв (пропасть) между необъятностью задач и нищетой материальной и нищетой культурной. Засыпать эту пропасть. Чего не хватает? Культурности, умения. Три великие вещи сделаны и завоеваны неотъемлемо. Четвертая и главная: фундамент социалистической экономики? Нет еще. Переделывать многажды, доделаем. Мы себя в обиду не дадим. Нас не побили — и не побьют, и не обманут...
«Считай, что это его завещание и тебе, Серго. Считай, что это и о твоей судьбе он думал в последний час и ее предвидел».
Скорбно, но свободно дышит Серго в комнате Владимира Ильича: ни кликушества вокруг, ни плаксивости, ни притворного отчаяния. Лишь трагическая простота непоправимости. Оттого здесь так величественна тишина. Оттого стиснуты губы всех приходящих.
«Совсем как живой! Только лицо непривычно спокойно. И в смерти его есть свое мужество. Конечно, жизнь что огонь: ее начало — пламя, конец — тлен и пепел. Конечно, когда слишком радуешься — сходи на кладбище, когда слишком горюешь — сходи туда же. Но... Разум не мирится: Ленин — и бездействует! Руки по швам. Френч защитный не шелохнется. Нет! Разве это не бессмыслица говорить «умер» о том, кто при жизни опровергнул вековечную мудрость — «пока человек не умрет, его дела не видно»? Что если?..»
Серго дотронулся до своего ордена Красного Знамени. «Но ведь Горбунов уже прикрепил собственный орден на груди Ильича. Стоп! Это будет повыше всех орденов... Ведь Ильич больше тебя, больше Горбунова, больше любого из нас причастен к тому, что из тюрьмы народов стал Союз Советских Социалистических Республик».
С этой мыслью Серго снял с себя и прикрепил Ленину свой значок члена Центрального Исполнительного Комитета СССР...
Рассвело. Красный гроб, чуть покачиваясь в окружении обнаженных голов, проплывает над лестницей. Слышно, как стонет ветер за окнами. Тихо вынесли — без оркестров, без пения. Опустили на утоптанный снег. Закрыть бы стеклянную крышку, а то снежинки падают на его лоб, на губы, на глаза — падают и не тают.
Плачут красноармейцы, крестьяне, Надежда Константиновна... Плачут большевики, прозванные твердокаменными. Плачет Серго Орджоникидзе. Горькие слезы чисты: в них то лучшее, что есть в нас.
Снег, снег — докуда хватит глаз. Опережая скорбную колонну, скрипят розвальни: крестьянин сбрасывает с них еловый лапник — мягчит путь Ильичу. За красным гробом черная лента вьется по белому полю от леса до станции. Кругом на холмах толпы народа. Ребятишки, переставшие озоровать.
Мороз. И солнце. И ветер. Несет Серго Ленина. Всю жизнь будет нести — в сердце своем. И всей жизни не хватит, чтобы выполнить все загаданное Ильичем — дожить недожитое им, доделать недоделанное.
Вновь изберут Серго в Центральный Комитет партии Ленина. Вновь поручат ему дела — одно важнее другого: быть председателем Центральной Контрольной Комиссии партии, народным комиссаром Рабоче-Крестьянской Инспекции, заместителем председателя Совета Народных Комиссаров, заместителем председателя Совета Труда и Обороны, кандидатом в члены Политбюро...
