Чуть позади поручика — стрелок второй пулеметной башни. Пятый «номер» — у кормы, за вторым постом управления. Серго заслоняется от ветра поднятым воротником продувного пальто, тянет за козырек, надвигает на лоб фуражку. Петрович, не отрывая взгляда от дороги, достает с боковой полочки запасные очки.

— Спасибо. Совсем другое дело... Хороша машина!

— Пятьдесят лошадиных сил! — отзывается польщенный шофер.— Шестьдесят верст в час! Вот он каков, наш «Ося-Путиловец»! Ленин с такой машины речь держал в апреле, у Финляндского вокзала...

— История с этими «Остинами»! — В разговор вмешивается поручик. Хрустко жует что-то, должно быть, морковку:— Точь-в-точь как с той аглицкой блохой, которую тульский кривой Левша подковал. Машина-то в целом неплохая была. Однако на наших родных ухабах захромала — задний мост англичанина прогибался.

— А броня? А башни? — подсказал Петрович.

— Да, броню с двухсот саженей пуля пробивала. И башни, конечно, одна другой мешали. Пришлось питерским Левшам пораскинуть мозгами, прежде чем «Остин» сделался «Путиловцем». Английское только шасси. Перепроектирован и бронирован на Путиловском заводе.

Сталь — ижорская, никакая пуля не берет.— Поручик ласково тронул коробки с патронными лентами, провел по ним пальцем, как по клавишам.— И боевой запас в ажуре, и запас ходу — двести верст. И наш, питерский, химик Гусс изобрел легкий упругий наполнитель для шин, вроде губки. Шины мягкие, а пуль не боятся. Гуссматики...

Серго сладостно вздохнул. До чего же прав был Ильич, когда еще в Разливе требовал сосредоточиться на завоевании боевых кораблей и броневиков. Сила! Грозная сила, необходимая революции, ее победе и защите.

— Еще лучше есть! — хвастал между тем Петрович.— Путиловцы взяли да поставили «Осю» на гусеницы. Подковали! Прешь на нем!.. Окоп — тебе не окоп, ров — не ров. Одно слово — утюг. Да еще башня новая — по еропланам бьет хоть ты ну!..

Мимолетный разговор, а как заинтересовал! Может, еще вспомнится, пригодится Григорию Константиновичу Орджоникидзе, когда он станет народным комиссаром тяжелой промышленности, будет строить машины для грядущей Победы?..

Хмурый, промозглый вечер. Не то дождь моросит, не то из-под колес, не то с Невы брызжет. Ничего. Этот день октября, даже став седьмым ноября, останется Октябрем с большой буквы...

Идут броневики по набережной — к Зимнему. До чего ж захватывает, до чего упоителен бег машины! Куда самой бешеной скачке на самом лихом Мерани! Куда любой тройке! Да-а... Грузин может стать на колени только перед матерью и перед водой, чтоб напиться,— больше ни перед кем, ни перед чем, ни за что не станет, даже перед любимой женщиной. Но перед этой машиной...

Ловко, споро, сноровисто работает шофер. Руки, ноги — все в действии: штурвал, рычаг переключения скоростей, педаль газа.

Впереди постреливают. Петрович опускает лобовые щитки.

— Гаси внутренний свет. Готовьсь!

— Правая башня готова!

— Левая башня готова!

Мурашки подирают по спине. Не от холода, нет, не от озноба. В смотровую щель Серго видит несущуюся навстречу набережную, Неву, Николаевский мост, освещенный прожектором крейсера.

Вот и сам крейсер — слева. У носового орудия хлопочут комендоры.

Вновь, как недавно в Разливе, подумалось: что такое, в сущности, революция? Работа, работа и еще раз работа.

Во мгле за мостом, над Петропавловской крепостью, забагровел сигнальный огонь. Девять часов сорок пять минут. Гром покачнул броневик так, что шофер с трудом удержал его на курсе.

Из носового орудия «Авроры» грянул сгусток пламени, разросся смерчем, полыхнул в чугунных водах, в окнах Зимнего дворца. Огненное облако окутало корабль. Зарево покачнуло Медного всадника, все небо над Питером, всю землю.

ЗАСЫПАТЬ ПРОПАСТЬ

15 января 1918 года. В Харьков — Серго:

— Ради бога, принимайте самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно.

Ради бога!

Ленин.

22 января. В Харьков — Народный секретариат для комиссара Орджоникидзе:

— От души благодарю за энергичные меры по продовольствию. Продолжайте, ради бога, изо всех сил добывать продовольствие, организовывать спешно сбор и ссыпку хлеба, дабы успеть наладить снабжение до распутицы. Вся надежда на Вас, иначе голод к весне неизбежен...

Ленин.

14 марта:

— Товарищ Серго! Очень прошу Вас обратить серьезное внимание на Крым и Донецкий бассейн в смысле создания единого боевого фронта против нашествия с Запада... Немедленная эвакуация хлеба и металлов на восток, организация подрывных групп, создание единого фронта обороны от Крыма до Великороссии...

Ленин.

Три года гражданской войны. Серго — чрезвычайный комиссар Юга и Украины. Комиссар сражающихся армий на Западном фронте, на Южном.

Три года гражданской войны — три года непрерывных битв и учебы. Ленин учит его воевать не только правдой и оружием, но и хлебом, металлом, энергией. За Хлеб. За Металл. За Энергию.

И в конце войны — Ленин с первым народно-хозяйственным планом:

— Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны... Двигайте больше инженеров и агрономов, у них учитесь, их работу проверяйте...

Конечно, Ленин — это Октябрь, и Октябрь — пролог Победы. Потому-то все годы после Октября шел Серго к ней, работал на нее, жил ради нее. И вперед звал его, вел его Ленин. Даже сама Ильичева смерть стала, как сказал Маяковский, величайшим большевистским организатором: помогала и повелевала жить по правде, трудиться по совести, с большим толком и добром.

Еще позавчера Ильич смотрел сквозь вот эти окна. В эту комнату приходили к нему деревенские дети — стоит украшенная елка: свечи с восковыми слезинками. А в этом кресле, у этого пюпитра, на этой качалке старался одолеть недуг — не просто выздороветь — работать!

«Не уберегли! Э-эх! Но как было его уберечь? Рвался. Вперед. Только вперед. Впереди всех. Врачи предупреждали. Да и сам лучше врачей знал, что погибнет, работая по шестнадцать часов в сутки. И — работал. Сознательно жертвовал собой. Вновь предупреждали: так нельзя! Отмахивался: «Иначе не умею. Разве дело не стоит жизни?» И все-таки! Должны мы были как-то его щадить. Недопустимо, непростительно взвалили ношу. А он... Да понимаешь ли ты, кого потеряли? Кажется, Бернард Шоу сказал о нем, что он — единственный в Европе правитель, который по праву занимает пост.

В чем секрет его? В бескорыстии? В трудолюбии? В том, что жил половиной души в будущем? Почему победить его невозможно?..»

Вершина культуры минувшего и настоящего века. Рабочий кабинет Ильича в Кремле — кабинет ученого. Недаром столь к месту пришлась бронзовая обезьяна, задумавшаяся над человеческим черепом, сидя на книгах Дарвина. Сколько раз бывал Серго в том кабинете: и по делам войны, и по делам мира, и так просто — по делам души. И все встречи поражали, становились как бы ожидаемой неожиданностью.

Помнится... Холодно в кабинете председателя Совета Народных Комиссаров... Принимал представителей разных стран, разных народов, обходился без переводчика. Говорил свободно по-немецки, по-английски, по-французски.

Пятьсот газет и журналов получал — все просматривал. Библиотека занимает не только специально отведенную комнату, но и кабинет и квартиру по соседству. И все же книжником Владимира Ильича нельзя назвать: очень уж силен был интерес к людям, позыв к действию.

Ленин всегда был порывист и пунктуален, предельно жаден в расходовании своего и чужого времени, деликатен в обращении с людьми. Всегда вставал, если в комнату входила женщина. Матери непременно целовал руку. Умел слушать и выслушивать. Любил шахматы. Любил, когда сестра на рояле играла. Не терпел панибратства. При врожденной веселости и склонности к юмору, а вернее, благодаря им не принимал плоские анекдоты.