Но глаза страшатся, а руки делают.
Со стороны запада, от Невы, трескуче и гулко над безмолвной чернотой питерских крыш словно шары лопаются: перестрелка. Должно быть, юнкера пытаются развести мосты, чтобы не дать рабочим отрядам Выборгской стороны присоединиться к товарищам на Петроградской, а матросы-кронштадцы мешают.
— Р-расступись! — Командует Эйно.— Дай дорогу!
И его почему-то слушают, пропускают.
Громада Смольного сверкает огнями и гудит, гудит неумолчно.
Войдя туда, Ленин сразу же принимается за работу. Направляет восставших, торопит с развертыванием наступательных действий: комбинировать наши три главные силы: флот, рабочих и войсковые части так, чтобы непременно были заняты и ценой каких угодно потерь были удержаны: телефон, телеграф, железнодорожные станции, мосты в первую голову... Двинуть верные полки на самые важные пункты... Арестовать генеральный штаб и правительство...
Ильич пишет обращение «К гражданам России!». На заседании Центрального Комитета слушает доклады о ходе восстания, обсуждает с товарищами состав и наименование Советского правительства. Его предлагают называть рабоче-крестьянским, а министров — народными комиссарами...
К двум часам тридцати пяти минутам Ленин спешит на экстренное заседание Петроградского Совета по широкому коридору, до отказа набитому ликующими солдатами, матросами, рабочими.
— Снимите парик! — шепчет на ухо Бонч-Бруевич.— Давайте спрячу. Может, еще пригодится! Почем знать?
— Ну, положим,— Ильич хитро подмигивает,— мы власть берем всерьез и надолго.— Входит в Актовый зал...
Красногвардейцы путиловской пулеметной дружины, расквартированной в Смольном, слышат гул голосов. Хватают из козел винтовки, бросаются в коридор. Тревога напрасна: собравшиеся в зале приветствуют того, кто поднялся на трибуну.
Он ждет, нетерпеливо вздыхает, достает часы, демонстративно показывает их: стоит ли, мол, терять драгоценное время на пустяки?
Но собравшиеся не унимаются — хлопают в ладоши так, что оконные стекла вздрагивают и позвякивают.
25 октября 1917 года. Петроград. Смольный. Актовый зал.
— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась...
Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма.
Одной из очередных задач наших является необходимость немедленно закончить войну...
В России мы сейчас должны заняться постройкой социалистического государства.
После заседания Ленин подходит к Серго. Спрашивает в упор:
— Почему до сих пор не взят Зимний?
Серго и в голову не приходит сказать, что не только он отвечает за штурм, не один он — и не столько он... Нет. Естественно: ты отвечаешь за все, что было при тебе. Взволнован Серго, возбужден происходящим, как все вокруг. Как все, с красными от бессонницы веками. Радуется новой встрече с Ильичем. Думает, что не заслоненное бородой и усами лицо Ленина сильнее выражает гордость его мысли, глубину души.
— Надо брать дворец!
— Хорошо. Будем брать дворец...
Через несколько минут уполномоченный Военно-революционного комитета Григорий Константинович Орджоникидзе на новом «Рено» летит навстречу самокатному батальону. Батальон спешно снят с фронта, движется на выручку правительству Керенского, быть может, на штурм Смольного, где расположился штаб революции.
— Стой! Стой! Стрелять буду!..
Боевое охранение. Колонна длинных бронированных машин на обочине. Пулеметы без чехлов. Костры на поляне. Солдаты кашеварят. Картошку пекут. Портянки сушат.
— С приездом, ваше превосходительство «товарищ»! — Это из-за спины подошел, весь в кожаном, офицер.— Гамарджоба!
— О! Гагимарджос, земляк!
— Полковник Накашидзе-Петербургский,
— Рядовой Орджоникидзе-Шлиссельбургский.— Расшаркался, галантно представляясь.
Но земляк не принял шутку, продолжал враждебно смотреть на Серго.
— Погодь, ваше благородие,— обратился кто-то к офицеру.
Не успел Серго оглянуться, как тяжелая ручища, благоухавшая бензином, легла на его плечо. Бородач с двумя Георгиевскими крестами на шинели заслонил его от полковника: «Без оружия человек приехал...»
Вокруг стали собираться солдаты. Подошел, тоже весь в кожаном, поручик. Сочувственно осмотрел Серго немигающими мальчишечьими глазами, точно обшарил. Задумчиво произнес:
— Наш батальон всегда был за народ. Вся власть — Советам!
— Поручик Поплавко! — Полковник вспылил: — Не забывайтесь!
— И лейтенант Шмидт — офицер,— отмахнулся поручик, ощущая сочувствие подходивших солдат,— и Лермонтов Михаил Юрьевич, и декабристы. Да мало ли в нашей истории честных офицеров?..
Но тут подошли еще несколько поручиков, стали размахивать наганами.
— Братья! — Серго по колесу вспрыгнул на капот переднего броневика.— Товарищи! — Заговорил горячо, трепетно. Призвал не подчиняться Керенскому, стать на сторону революции.
Офицеры кричали свое, стреляли в воздух. В Серго — солдаты не давали, хотя и не очень спешили поддержать его. Четверо «кожаных» во главе с полковником стали пробиваться сквозь кольцо обступивших броневик солдат. Размахивали наганами.
— Ма-аладцы! — отечески командовал полковник.— Хватай германского шпиона! Аккуратней! У него граната за пазухой.
Серго, верно, сунул руку за пазуху. Часть солдат подалась назад, пропуская «кожаных». А другая грозно придвинулась.
— Кончай баловать! — обиженно и сердито басил бородач.
Серго улыбнулся, шагнул по броне навстречу полковнику. В упор глянул на него так, что тот отвел взгляд.
— Правильно говоришь, дорогой! Бомба у меня, да такая, какой мир не видывал!
— Кончай дурака представлять! — Бородач вскочил на капот, больно толкнул Серго в грудь: — Руки вверх! Что у тебя там?
— Пожалуйста. Письмо Ленина к тебе. Грамотный? — Серго протянул первую листовку из пачки, остальные швырнул в толпу.
— «К гражданам России!» — прочитал с броневика бородач.— И верно, ко мне. «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов... Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено...» Вон как! За мир, за землю, за труд...
— Что там дальше-то? — кричали солдаты, удерживая офицеров.
— Дальше... «Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!..» Какое будет решение?
— А твое какое, Петрович? Ты у нас башка.
Петрович сорвал с себя погоны, легко спрыгнул на обочину, распахнул броневую дверь, достал из-под сиденья лоскут кумача, привязал к штырю пулеметной башни...
Давно смерклось. Прорезая лучами прожекторов изморосьную мглу, мчит броневик с красным флагом. Другой... Третий... Колонна. Не опоздать бы к штурму Зимнего. «Давай, давай!» Петрович уселся ладно. Руки на штурвале, взгляд на дороге. Очки надвинуты. Борода торчком — вперед. Весь — собранность, устремленность, порыв к делу. Серго рядом, на месте полковника.
Жаль, очков нет: лобовые щитки подняты, обдувает на совесть. Ну, да после якутских метелей не привыкать. Позади, выше,— на сиденье стрелка — тот самый поручик, что поставил себе в пример мятежного лейтенанта Шмидта и Лермонтова. Несмотря на встречный ветер, запахи бензина, моторного чада, стреляных гильз, ощутим и дух гуталина от добротных ботинок поручика. Когда машина подпрыгивает на ухабах, ботинки касаются локтя Серго, напоминают о худых штиблетах — тех самых, в которых ездил к Ильичу в Разлив. Поручик отдергивает ноги, просит извинить его.
