Эйно, заслонивший Константина Петровича от сквозняка и недоброго взгляда через дверь справа, тронул машиниста:
— Пить!
Не отрываясь от окна, Гуго нащупал у ног железный сундучок. Достал медную кружку, нацедил кипяток из краника, подал Константину Петровичу. Тот отстранил кружку, указывая на Эйно: ему мол, сперва, я подожду.
— Пейте, Константин Петрович. Самовара нашего на всех хватит.
Из того же сундучка Гуго извлек ржаную краюху, обернутую белоснежной салфеткой. Карманным ножичком на ремешке нарезал хлеб, раздал всем и себя не обделил. Проделал это, не сходя с рабочего места. И ел, привычно ведя паровоз. Остальные жевали также с удовольствием. Запивали кипятком, пуская кружку по кругу. Когда последняя корочка исчезла, Константин Петрович с сожалением вздохнул, собрал крошки, высыпал в рот.
Не усидел на чурбаке, тем более что пришлось посторониться: кочегар принялся метать поленья из тендера к двери топки. Придерживая шляпу, подошел к левому, раскрытому, окну, глянул в переднее, застекленное. Позади — стучащая песня вагонов. Сбоку — дождь и ветер в лицо. Свист. Рев. Грохот.
Распаленный, распалившийся паровоз рассекает колкий воздух, покоряет пространство. Шпалы, шпалы, припорошенные мокрой сажей. Нескончаемо струятся, манят рельсы. Мелькнут — и пропадают верстовые столбы, дачи, дачи среди сосен, мосты. А вон в опасной близости от полотна стадо коров с пастушком-малолеткой. «До чего ж тощи коровенки! Издали видать. Суховатое выдалось лето, с торфяными пожарами. Мало того, что война...»
Не успел додумать — рука машиниста уже тянется к медному кольцу: «Ту-ту-ту-у-у!»
В исступлении завывает ветер. Но куда там! Где ему тягаться! Как противостоять горячей стальной груди, вобравшей силы сотен лошадей, разум тысяч людей? И в такт со стальным сердцем, вместе с ним, бьется твое сердце: «Вперед! Вперед!» Как хорошо, вольготно катить на машине, которая сама уже воплощение тепла, движения, света, которая непримирима к оцепенению осени, к привычной мере вещей и расстояний!
Магистраль... Сколько труда в тебя вложено, сколько жизней тебе отдано, чтобы вот так катить. Бесстрашно летит паровоз, будто знает, что обречен на бессмертие. Пройдут годы и годы. Люди сочтут такие паровозы убогими. Заменят новыми, новейшими, а потом совсем иными машинами, совершенными и прекрасными, пустят все паровозы в переплавку. Все, но не этот. Он один из тысяч и тысяч будет жить как память о сегодняшней поездке. Не бывало и нет прекраснее машины, чем эта.
А колеса все стучат, стучат: «Двадцатый век наш! Двадцатый век за нас! Чудо-век! Чудо-машина! Чудо-магистраль!» Семафоры, стрелки, убегающие в сумеречный дождь рельсы. Пусть дождь и ветер в лицо. Пусть жить приходится, держа душу за крылья. Пусть до цели дальше, чем до конца полотна, тающего в пелене дождя.
«Двадцатый век наш!» — пророчат колеса. «Наш, наш, наш!» — повторяет сердце. «Однако... Почему дрова, а не уголь? Куда это годится — топить паровозы вместо угля дровами?!» Посмотрел на поленья, которые кочегар кидал в обдававшую лютым жаром пасть топки. Посмотрел так, словно увидал не березовые поленья, тонувшие в пламени, а всю страну.
Задумался о том, что стране грозит неминуемая катастрофа: «Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше... Прекратится подвоз материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба. Капиталисты умышленно и неуклонно саботируют производство... Дошло до массовой безработицы. Страна гибнет от недостатка продуктов, от недостатка рабочих рук, при достаточном количестве хлеба и сырья... Где выход?
В социалистической революции. Погибнуть или на всех парах устремиться вперед. Так поставлен вопрос историей. «На всех парах...» Именно! Как этот паровоз летит к цели. Отсюда следует...»
— Отойдите от окна, Константин Петрович! — Эйно потянул за рукав неуступчиво, непреклонно.
Досадуя, что перебили ход мысли, он послушно сел на чурбак. Зачарованно смотрел на ровное поле огня, когда кочегар нажимал на длинный рычаг, распахивал чугунные челюсти топки.
«Волнующе магическая сила пламени! Смотреть бы и смотреть... Ум человеческий открыл много диковинного в природе и откроет еще больше, увеличивая тем самым свою власть над ней, но пока что остается так много загадочного, таинственного. Сознание наше не только отражает мир, но и творит его. Сколько воображения, сколько поэзии вдохнул народ в образ огня! Огонь — царь, вода — царица, земля — матушка, небо — отец, ветер — господин, дождь — кормилец, солнце — князь, луна — княгиня. Огонь — беда, вода — беда, а и то беды, как ни огня, ни воды! И превыше всего вот это: огонь силен, вода сильнее огня, земля сильнее воды, человек сильнее земли...
Прекрасно! Человек мужествен. Обладает волей, чтобы действовать, и дерзкой душой, чтобы сметь. Нет, не может быть на свете такой стены, которую бы не смогло одолеть мужество, подкрепленное и умноженное волей. Воля и мужество отличают человека от всех остальных живущих на земле. И разум направляет волю, мужество...»
Тут представился ему Серго, словно из огня выплеснулся. Так и виделись теплые глаза Серго. Пламенным называют его товарищи. И пожалуй, справедливо. «Пламенем пышет — пламенем пашет. Человек с огнем». Что ж, страсть, по мнению Маркса, это энергично стремящаяся к своему предмету сила человека.
Невольно сравнив Серго и машиниста, Константин Петрович залюбовался работой Гуго Ялавы. При всем их различии — лед и пламень — этот характерный северянин напоминал кавказца. Было в них нечто общее, что сближало, объединяло их. Верно, то, что труд всегда подвластен воле и мужеству... Потому почти неизменным спутником их становится успех. Этот сплав: труд, воля, мужество, успех — должно быть, определяет ход человеческой жизни, судьбу...
Гуго Ялава, размеренно, расчетливо сдержанный, как большинство финнов, педантично неукротимый в работе. Отдавался ей весь, целиком. Вел поезд, сохраняя надежно, наверняка жизни вверившихся ему людей — и тех, что в вагонах, и тех, что рядом с ним, в его любимой машине. Сам тихий, а руки громкие. Руки Гуго будто продолжались громовыми колесами. Он ощущал работавшие поршни, шатуны так, как ощущают собственные плечи, с их усердием и болью, изнеможением и упоением, напряжением и восторгом. Весь как бы сливался с огнедышащей машиной, был ее продолжением и началом, накрепко вправленный в проем окна. Полнился и гордился ее силой, беззвучно ликовал вместе с нею и звал остальных также, с ним заодно, гордиться и ликовать.
Скуласт. Широконос. Широкорот. Квадратное лицо. Громадная голова, кажется, приплюснута кожаной фуражкой. Некрасив? О нет, прекрасен в эти моменты озарения свершением: вперед, вперед!
Константин Петрович подобрал мешавшие полы пальто, вновь засмотрелся на пламя. «Кто-то сказал о нас: кочегары революции. Гм! Лучше, пожалуй, не сказать. В Дании нет полезных ископаемых, но страна процветает. И датчане говорят, что их главное природное богатство — люди. А у нас, у партии? Кочегары революции... Хорошо бы располагать жизнеописаниями таких, скажем, людей, как Серго, чтобы учить молодых, как жить и действовать...»
«Либо возглавить революцию, либо умереть». Со значением сощурился, негромко, но внятно на фоне колесного стука и шуршания пара обратился к Эйно:
— Раскочегарим, а? Как полагаете?
— Зачем же мы едем?..
— Революция должна произойти в течение ближайших недель. И если мы к этому не подготовимся, то потерпим поражение, не сравнимое с июльскими днями, потому что буржуазия изо всех сил старается удушить революцию. И она сделает это с такой жестокостью, какой еще не знает мировая история.
Станция Удельная. Это уже Питер. Отсюда рукой подать до конспиративной квартиры. Незачем ехать до Финляндского вокзала. Да и безопаснее сойти здесь. Затуманив округу паром, Гуго спрыгивает вслед за Эйно и Константином Петровичем на пути, обстукивает молоточком бандажи колес, ощупывает бронзовые втулки, подливает смазку из длинноносого бидончика, хотя все это не полагается делать на промежуточной остановке.
