Скользнул, стараясь держаться в тени, к нужному дому, постучал условленным стуком в окно, завешанное марлей. Дверь отворила хозяйка. Шепотом позвала сына.
Сережа, на вид лет десяти, на самом деле оказалось — четырнадцати, не перечил, не ныл, что среди ночи поднимали. Быстро собрался. Подхватил, как было ему наказано, удочки. Когда садились в лодку, он весла Серго не доверил, повелительно указал на корму. Сидя на холодных, еще не нагревшихся от него досках, Серго с ожиданием вглядывался в лохмы дымчатой пелены, стлавшейся над сонной водой. Ни всплеска — жаль даже эту гладь, когда Сережа мастерски, по-моряцки опускает весла и рывками, с трудом доставая ногой до упора, гонит лодку.
Ох, до чего ж устал Серго! Закрыл глаза, прислушался:
— Что-то птиц не слыхать, только дергачи.
— Кукуй кукушечка до петрова дни,— вполне по-мужицки шепотом ответил Сережа.— И соловьи после петрова дни смолкают.
— А рыбы здесь много?.. А утки есть?
— Тише! Посля потолкуем.
Серго снова закрыл глаза, прислушался к тому, как стонала под лодкой и хлюпала в лодке, под стланьями, вода.
— Уключины смазать бы не мешало,— шепнул тихо-тихо.
— Забыл! — подосадовал Сережа.— Папаня наказывал, а я...
Лодка проскрипела сквозь камыши, мягко наползла на прибрежный ил. И Серго увидел перед собой нависшие кусты, стену мелколесья — не то осинник, не то ольшаник.
Выходя на берег, промочил правый штиблет, просивший каши. Еще раз попенял себе за собственную неловкость. И прыгнул нелепо, и с поезда сошел неудачно.
Всю дорогу от Питера волновался очень. А когда сходил на станции, первым делом осмотрелся, не встречают ли юнкера или казаки, рыскавшие теперь повсюду в поисках Ленина. Зацепил носком за край платформы, споткнулся — подметка и подалась...
Конечно, не повредили бы товарищу Орджоникидзе ботинки и поновее, покрепче. Который год в тех же самых. Но все-таки... Джигит, называется! Идя на такое задание, и снаряжаться надо основательнее, и быть поосмотрительнее. Ловким! Зорким! По-умному хитрым и осторожным!
Но теперь не до переживаний: марш за Сережей...
Верно, Ленин где-то неподалеку, на одной из дач...
Продравшись сквозь мелколесье, очутились у края скошенного луга. В отсветах луны виднелся стожок. Сережа остановился, присвистнул, негромко позвал:
— Николай Лексаныч!
Из-за стога вышел мужчина с граблями, поторопил.
Тут появился незнакомец, раскланялся как-то игриво. На его странное приветствие Серго ответил весьма сухо. Незнакомец хлопнул его по плечу, засмеялся и заговорил голосом Ленина:
— Что, товарищ Серго, не узнаете?..
После рукопожатий Ленин извинился, отошел за стог и продолжал прерванное переодевание — должно быть, после вечернего купания в озере. Серго успел заметить, как худ, изможден Ленин — совсем не то, что шесть лет назад, когда они купались в лучезарной Иветте. Недешево приходится платить за годы изгнания, преследований, непрестанной тяжелой работы. Здоровьем, самой жизнью платит Ульянов за то, что он — Ленин.
Что такое, в сущности, революция, если не работа, работа еще и снова работа?
Ильич пригласил всех на сказочный, по его мнению, ужин:
— Хлеб и селедка!
Серго обругал себя: «Пожаловал с пустыми руками! Не грузин ты — сам селедка!»
Ленин, видно, догадался об его угрызениях:
— Не беспокойтесь. Мы тут прекрасно устроены.— Чисто бритое лицо Ленина выглядело незнакомо, но улыбка оставалась прежней. Неукротимая энергия Ильичева духа, гордость его мысли по-прежнему пробуждали в Серго ощущение правды, пусть даже Ильич произносил самые обычные слова:— Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою. От Керенского-то мы спрятались, а вот от комаров!..
После ужина Владимир Ильич пригласил широким жестом:
— Пожалуйте-с в апартаменты.— И первым забрался в стог.
В шалаше уютно пахло свежим сеном. Было тепло. Но Серго не покидала мысль: Ильич в клетке. Обложен со всех сторон. В тесно замкнутом пространстве — не то, что на воле,— стало жутковато, как в карцере. То и дело мерещились шаги, топот кованых сапог. Ленин чутко уловил настрой товарища:
— Ну-с, только, пожалуйста, без мерехлюндии. Докладывайте.
Долго Серго говорил о том, что делалось в Питере, какое настроение у солдат, рабочих, матросов.
— Как же дальше, Владимир Ильич? Что делать?
— Как — что делать? Драться! Власть можно взять теперь только путем вооруженного восстания, оно не заставит ждать себя долго. Нам надо перенести центр тяжести на фабрично-заводские комитеты. Они должны стать органами восстания.
Серго слушал напряженно, притихнув. Состояние его можно было бы назвать словом «ошеломление»: «Нас только что расколотили, а Ленин... Не просто предсказывает восстание — обдумывает, что, как и кому делать. Не случайно любит он повторять: смелость, смелость и еще раз смелость!»
Надеясь удивить, Орджоникидзе передал Ильичу слова одного из товарищей о том, что не позже августа — сентября власть перейдет к большевикам и председателем правительства станет Ленин.
— Да, это так,— просто, даже обыденно ответил Ленин.— Только, пожалуй, не в августе — сентябре, а в сентябре — октябре.— И тут же к делу: — Как вам известно, товарищ Серго, автобронедивизион сыграл заметную роль в событиях февральской революции — досталось от самокатчиков кому следовало. И вот только что уже нам с вами от них досталось на орехи. Что отсюда ясно?
— Новейшее оружие должно играть решающую роль в восстании.
— Что еще?
— Броневики — ключ к положению в городе. За кого будут экипажи броневиков, тот и сможет овладеть всем Питером.
— Так. Отсюда: внимание, внимание и еще раз внимание тем заводам, где одевают броней английские «Остины», прежде всего это Ижорский и ваш подопечный — Путиловский. Далее — флот. Выяснить, пригоден ли фарватер Большой Невы для захода крупных военных судов.
— Пригоден. Я видел...
— «Видел» — это не довод. Надо знать точно — зна-ать! Далее. Крейсер «Аврора», как мне известно, стоит на ремонте у стенки Франко-Русского завода. Ускорить готовность. Выяснить, достаточны ли запасы угля. Если нет, пополнить. Хватит ли снарядов?.. Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться. И не только оружием, но и хлебом, доменными печами, электрическими станциями...
Человек в длинном черном пальто и широкополой фетровой шляпе подошел к паровозу, ухватился за поручни, легко вбросил себя в будку, словно домой поднялся. Накрахмаленная сорочка, черный галстук — ни дать ни взять финский священник.
Гуго тут же узнал того, кого два месяца назад вез от Удельной до Териок. Только тогда «священник» выглядел питерским рабочим — поношенный костюм, старое пальто, кепка. Но так же был он в парике, без усов и бороды. И горячая рука так же крепко жала чугунную руку машиниста.
— Пяйвяя, Гуго Эрикович! Киитос! — по-фински здоровается, благодарит...
— Тэрвэтулоа! Добро пожаловать! — Гуго чуть было не обратился по истинному имени-отчеству.
Спасибо, Эйно ввалился в будку, наставительно предупредил:
— Константин Петрович. Ясно? Константин Петрович Иванов с Сестрорецкого оружейного завода.— И еще раз огляделся, теперь уже через дверной проем. Торопяще кивнул в сторону семафора.
Спокойно, с достоинством мастера, Гуго положил левую ладонь на рукоять, правой оперся о кожаный подлокотник, потянул за кольцо на цепочке гудка. От передних вагонов к хвостовым закряхтели буфера, ужимая пружины. Гуго перевел реверс на передний ход. Напряглась, но не вздрогнула машина — мягко, бережно приняла состав. Вновь залязгали, уже расслабляясь, буфера и, натягиваясь, винтовые сцепки. Хук, хук! — истово хрипела, дышала машина. Натужно, старательно урчал пар в трубах инжектора. Гнал воду в котел. Хук, хук, хук!.. Покатили.
— Садитесь подальше от окон.— Эйно подвинул поленный чурбак к переходу из будки в тендер.
— Не помешаю? — Константин Петрович оглянулся на кочегара в тендере. Присел, с почтением оглядел надраенные краны, вентили, манометры. Все было очень основательное, исправное, аккуратное. Сразу видно, что не сиделец-поденщик здесь властвует, а настоящий мастер. Не отбывать номер приходит сюда, а на праздничное свидание с любимой машиной. И она благодарит его чуткой послушностью, добрым кипением, плавно стремительным бегом.
