Он долго задумывается над этим вопросом и, наконец, медленно покачав головой, произносит: нет!
Нить мыслей опять временно прерывается. Но он снова овладевает ею.
"Да, так, я призвал себя ныне на собственный суд, -- думает он, стараясь восстановить связь с предыдущими мыслями. -- Почему же я раньше никогда не ставил себе вопроса: зачем я живу так, а не иначе, зачем я вообще живу? Должно быть некогда было думать об этом, не было времени оглянуться на себя. Надо было следить за медицинской наукой, за ее развитием, за всеми новейшими успехами хирургии. Я сам искал в ней новых открытий и сделался узким специалистом. Это, ведь, говорят, так и следует... Только за собой, за душой своей следить было некогда... Читал я от времени до времени философские книги. Но ведь мое отношение к излагаемым в них идеям было абстрактное. Помнится, я читал их так же, как изучал чужие болезни -- у меня не болело. Интерес был внешний -- душа не переживала страданий, плодом которых мог бы явиться тот или другой вывод философии или морали. А теперь вот, когда дан толчок душе, дано страдание, -- вот теперь я, пожалуй, чувствую, что все мои знания, все развитие способности мышления является страшным орудием против меня самого -- и навсегда. До сих пор я был как будто глух и слеп, обладая в то же время всеми способностями души. Жизнь сделала надо мной операцию -- я прозрел и стал слышать. И все способности моей души нашли теперь применение, и я с ужасом вижу, что все кругом или, по крайней мере, большинство -- слепы и глухи, и все живут лишь чувством осязания, ощупью. Мой ужас пред этим положением возрастает, когда я убеждаюсь еще, что нет и врачей, могущих произвести операцию над этими глухими и слепыми. Единственный хирург -- какая-нибудь случайность. Но и толчок, который жизнь может дать слепому, не сделает его зрячим, если у него нет предварительной подготовки. Вот, жена останется такой же, как была. Что бы я ни говорил ей теперь, она не подготовлена к тому, чтоб понимать меня и прозреть. Она будет видеть лишь одно -- неудачу, потускнение прежнего ореола...
...А тут со всех сторон начнут давить... Ведь эта несчастная роскошная обстановка, служившая рекламой моему, хотя бы и действительному, искусству -- эта обстановка еще не вполне оплачена. Обстоятельства могут сложиться так, что все долги, которые при удаче и при всех наших больших расходах -- были бы уплачены в год, теперь могут поставить меня в затруднительное положение. А сокращение гонорара... практики... пожалуй, придется еще отказаться и от профессуры... все, все... Одна беда не живет!..
...Еще хорошо, что нет детей!.. Когда сознал всю тяжесть положения человека в человечестве, страшно подумать, к чему пришлось бы готовить своих детей. Сам шел путем гладиатора, и их вести по тому же пути!..
...Начать новую жизнь?.. Какую?.. Самоотречения, альтруизма, простоты, любви к ближнему? А разве старое не даст отрыжку? Если во мне не было этих начал прежде, если вся жизнь моя прошла в развитии других, противоположных качеств моего духа, почему же я теперь должен отрешиться от всего прошлого, отрешиться от самого себя, от своего я? И во имя чего? Во имя какого-то ближнего, такого же, как и я, всю мерзость и все ничтожество которого я постиг в своем собственном лице. Если б те начала были во мне, они должны бы проявиться и сами собой, и гораздо раньше. Но нет, всегда у меня на первом плане было стремление к проявлению моей личности, моей воли. И теперь измениться я мог бы только по своей же воле. Иначе это была бы трусость, бегство перед первым же нанесенным жизнью ударом. Да, сделайся я теперь другим, альтруистом, во мне бы невольно явилось, рано или поздно, презрение к самому себе -- презрение, что меня заставили сделаться таким, потому что, вместо пяти рублей за визит, дали мне три...
...Если даже я сумею убедить себя, что нет, не поэтому я стал другим, то легко возникает новое сомнение: не есть ли эта игра в альтруизм и добродетель только другая форма искания первенства над сотоварищами. Не будет ли это повторением того, что я уже отчасти практиковал моим безвозмездным ухаживанием за больными мужиками и бабами?.. Да и в какой иной форме проявлю я этот альтруизм?..
...Допустим теперь, что на этом новом пути я случайно сделал бы ошибку, промах, допустим, что не хватило бы сил стерпеть во имя любви к ближнему всю мерзость эгоизма этого ближнего по отношению к тебе?.. А ведь и Христос не всегда был кроток, и он бичевал торгашей во храме... Ну, что, если хоть раз, вместо самопожертвования, ты сам потребуешь жертвы себе? Ведь тогда все зрители на твоем представлении альтруизма скажут, что ты плохо знаешь роль, что она не по тебе, что ты не то, за что ты выдаешь себя, и все pollice verso потребуют смерти или, по крайней мере, поранения твоей нравственной личности, потребуют осквернения того ореола, который ты старался создать себе долгими годами самопожертвования. Выходит та же гладиаторская игра-борьба, только еще раз в новой форме... И поневоле захочешь бежать, скрыться от них, искать свободы души, воли, правды...
...Но куда скроешься от самого себя, от мучений сознания, от сознания, что принадлежишь к этому мерзкому человечеству, что сам таков же, как и те, кого ты так презираешь? Настоящие гладиаторы могли хоть, со Спартаком во главе, восстать против своих поработителей, развлекавшихся их смертью. Но против кого восстать нам, гладиаторам-добровольцам, меняющим поочередно место зрителя в амфитеатре на арену борьбы? Где наш вожак? Где мои сотоварищи? Против кого пойдем мы? Мы можем восстать только против самих себя. Самому себе приходится крикнуть: сгинь ты с лица земли, исчезни, проклятый человек! Да заодно уж сгинь и ты, все проклятое, гнусное человечество! Дай место кому-то другому, лучшему!..
...Когда стоишь на высоте и ни с которой стороны не видишь опоры, голова начинает кружиться, и сердце мучительно замирает. Но падать с высоты, лететь стремглав вниз представляется мне уже чем-то ужасным, адски-болезненным. Не таково ли же и чувство сознания порванной связи со всем окружающим. Когда нет ничего кругом, не на что опереться, ни на какого-либо человека, ни на человечество вообще, ни на какую бы то ни было идею, тогда, конечно, жизнь также страшна, как низвержение, как падение в бездну... Оглянешься тогда на себя, на мир и невольно поймешь, что есть нечто более страшное, чем смерть! Это -- жизнь!
...И как часто из страха пред этой жизнью люди бежали от нее и искали Нирваны...
...И разве не она, не эта жажда Нирваны привела нас даже к полному отрицанию всего существующего и создала нашу философию: "мир -- это только мое представление, это только объективация моей воли".
Доктор на минуту закрыл глаза, как бы желая отрешиться от всего видимого и погрузиться в самого себя. Открыв их, он окинул взглядом обстановку своего кабинета, и злая усмешка пробежала у него по лицу. Потом на глаза ему подвернулась лежавшая на столе, тут же, под рукой, шитая шелком по серебряной канве закладка для книг; вышивка изображала пестрый кантик, цветочки, а в средине слово: "Souvenir". Этот сувенир подарила ему одна из его пациенток, очень почтенная старушка, любительница позлословить. Как-то невольно доктор презрительным движением руки сбросил эту закладку на пол. Потом, посмотрев на нее, он встал, поднял ее и положил на место. Лицо его было сурово спокойно.
Он прошелся по кабинету, подошел к одной из висевших по стенам книжных полок, достал оттуда книгу в сплошь черном, сафьянном переплете и, снова сев к столу, стал ее перелистывать.
Он просматривал ее долго, останавливаясь на тех местах, против которых были когда-то поставлены им на полях нотабене. Он читал и перечитывал эти места, по-своему комментировал их, доходил до конца и возвращался к началу, выбирая те мысли в книге, которые так или иначе подходили к его собственным.
...В тяжелые минуты жизни, --
читал он на одной из отмеченных страниц [Артур Шопенгауэр. Мир, как воля и представление. Перевод А. Фета. Издание второе, 1888 г.], --
