"Только этого и не доставало, чтобы Лойола начал отбивать практику!" -- подумал он с усмешкой. Доктор снова досадовал на себя, что ему пришла мысль сказаться больным. Ничего он за это время не придумал, ничего не узнал, а нелепые слухи пойдут. Он уже готов был начать прием больных хоть сейчас; но это было невозможно, это значило прямо открыть свою ложь. И притом этот дурак лакей! Кто позволил ему говорить, что он лежит в постели.

Но внимание доктора невольно было привлечено тем, что звонков было как будто менее обыкновенного. Он взглянул на часы. Приемные часы прошли уже. Теперь ждать больше некого. Он позвал лакея.

-- Сколько человек всего было?

Лакей замялся.

-- Как будто невдомёк, что-то не сосчитал, -- сказал он, растерявшись.

-- Ну, примерно?

Лакеи подумал и сказал цифру.

Это было почти наполовину менее обыкновенного.

"Неужели этот случай уже так быстро повлиял на практику?" -- подумал доктор. "Что ж, возможно", -- ответил он сам себе. -- Если известность, благодаря случайностям и стадному инстинкту толпы, быстро поднимается в гору, отчего же не катиться ей еще легче и под гору".

Но он во многом обвинял себя. Не нужно, не нужно было прятаться. "Jupiter quem perdere vult primum dementat" [Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума], -- невольно вспомнилось ему. Да, да, это была ошибка. Впрочем, нет, и не ошибка, если уже и так многие барыни не явились в приемные часы. "Э, да все равно! -- сердито проворчал он. -- Во всяком случае с завтрашнего дня поеду везде: и на лекции -- да, впрочем, завтра праздник... Ну, во всяком случае завтра же поеду по всем пациентам, которых навещаю на дому. К одной надо было бы даже сегодня, сейчас... Черт возьми, как все это вышло! ю теперь уже никак нельзя, неловко, после того как не принял амбулаторных больных... Ну, все равно, завтра я скажу, что у меня был сильный мигрень, и все тут".

Жена его за эти два дня тоже никуда не выезжала; давать ей нарочно поручение разузнать, что говорят в городе, он как-то не хотел, а неизвестность начинала тяготить его. Поэтому, поздно вечером доктор поехал прокатиться и заехал к приятелю, филологу, чтобы поразведать об университетских и городских слухах. Но он не застал его дома.

На следующее утро, за чаем, ему опять подали враждебную ему местную газету. Он быстро развернул ее. В фельетоне ничего о нем не было. Но вот, на второй странице письмо в редакцию. Он взглянул на подпись и прочел фамилию одного из молодых докторов, бывших на консультации пред операцией и на самой операции. Это был тоже доктор по женским болезням, но с очень малой практикой и попавший на консультацию случайно. Он сам же указал на него мужу больной, просто для счету, так как тот хотел иметь непременно шесть человек специалистов по женским болезням. И вот теперь, этот случайный консультант выступает с обвинениями против него. Почуял, что тут есть пожива.

Доктор читает и глазам не верит.

Что он тут нагородил! Очевидно Лойола не нашел удобным или нашел менее выгодным писать от себя и избрал себе в лице этого господина апологета. А может быть, это и просто доброволец.

"О, как все они низки, подлы, -- думает доктор, читая письмо. -- Ведь лжет, в каждой строке, в каждом слове лжет, и понимает, что лжет! Но как ловко прикрылся маской беспристрастия... И так, Лойола прав от начала до конца, а я кругом виноват. Как это для всех вас выгодно, милые, святые жрецы пауки! Но погодите, не торжествуйте! Я еще сумею показать все тайные пружины ваших инсинуаций, я выверну наизнанку ваши души. Посмотрим, как там, за этой лицевой правдой, окажутся гадкие, мелкие помыслы о рублишке ребятишкам на молочишко".

Это письмо было возражением на то его письмо, которым он ответил фельетонисту. Фельетон носил характер негодующего человека из общества, теперешнее письмо дышало видимым беспристрастием человека науки и очевидца. В нем, с оговорками в нежелании сказать неприятное почтенному коллеге, описывалось, как на консилиуме "мнение большинства было на стороне совсем другого рода операции, чем та, которой подверглась больная; но в виду того, что доктор Z., пользовавший больную, настаивал на той операции, которую он и произвел (и которой приписывается причина смерти), то консультанты волей-неволей согласились с доктором Z., так как он до сих пор, благодаря случайно счастливым операциям, считался некоторым авторитетом, он же пользовал больную, ему же предстояло делать и операцию, роль же всех других при этом была чисто консультативная. Неприличное же поведение доктора Z. в отношении его почтенного прежнего учителя и руководителя, -- говорилось далее в письме, -- можно объяснить только возбужденным состоянием доктора Z., когда при операции стало очевидным, что диагноз его был ошибочен и именно в ту сторону, от которой его предостерегал почтенный его учитель и руководитель, указания которого он на этот раз отверг с излишней самоуверенностью и поспешностью".

Доктор решил, что он напишет сейчас же ответ на это письмо, и притом, не стесняясь резкостью выражений, назовет вещи своими именами.

Жена его вышла к чаю, поцеловала его и взяла газету.

-- Неужели тут есть хоть доля правды, Анатолий? -- обратилась она к мужу, с негодованием отшвырнув прочитанную газету.

-- Ты веришь? -- ответил он с саркастической улыбкой и пытливым взглядом смотря в глаза жены.

-- Нисколько, -- сказала жена с недовольным видом, -- но как же смеют они писать с такой уверенностью, если все это ложь.

-- Я тебе рассказывал, как было дело.

-- Я тебе вполне верю, милый, -- более ласково сказала жена, -- но, может быть, нет ли в самом деле ошибки и с твоей стороны? Я, ты знаешь, ничего ведь не понимаю в этих научных терминах и доказательствах, которыми вы обмениваетесь. Я только говорю, не увлекся ли и ты, не ошибаешься ли?

-- С чего ты это взяла? К чему ты это говоришь? -- раздраженно произнес доктор.

-- Ты прости, милый, не сердись. Я говорю это вовсе не затем, чтоб сказать тебе неприятное.

Она встала, подошла к нему, обняла его одной рукой за плечо и поцеловала в лоб.

Но ласка не тронула его, напротив, возбудила в нем неприязненное чувство. Он любил свою жену -- молодую, красивую, пожалуй, не глупую, ласковую, любящую. Но бывали моменты, когда ему казалось, что между ними есть рознь. У нее был ум, что называется, с практической складкой, ограниченный, застывший в известных формах, и вот эта-то именно особенность ее ума и была ему не по душе и заставляла порой чувствовать какой-то разлад в их отношениях, несмотря на царствовавшее до сих пор видимое согласие. Вот и теперь: он знает эти ласки. Он знает и другие; но вот эта форма обращения, это что-то своеобразное и в тоне голоса, и в объятиях, и в поцелуе, замечалось им всякий раз, когда жене что-нибудь было нужно от него. В душе он давно окрестил эти одноформенные приемы ласк "вицмундирными". Но, щадя свои хорошие семейные отношения, он никогда не произносил этого названия вслух. Вот и теперь он чувствовал, что ей что-то от него нужно, и чувствовал, что в нем появилось уже какое-то враждебное к ней настроение, противоречие. Он молча допил свой последний глоток чаю, встал и, так же "вицмундирно" поцеловав жену, пошел в кабинет. Но жена пошла на этот раз за ним.

-- Анатолий, голубчик, право, вполне веря тебе и презирая их лживое писанье, я все-таки хотела сказать тебе...

Она немного замялась.

-- Что же ты хотела сказать? -- нервно, резко спросил ее муж, опускаясь в кресло.

-- Ты бы подумал... не ошибись... нельзя ли это как-нибудь исправить? Это было бы ведь в наших... в твоих интересах...

-- Что исправить?

-- Да твою ссору с Игнатьем Фомичем.

Лицо доктора приняло болезненно-мрачное выражение.

-- Ты не сердись, голубчик, -- продолжала вкрадчивым голосом жена, стараясь лаской взглядов и слов склонить его принять ее мысль, -- ведь я говорю только в наших же интересах. Я знаю, ты такой правдивый, резкий, горячий, неуступчивый...