– То есть это реально твоя дочь сделала? – покачал головой Виктор. – Попилила деньги, выделенные на разработку экранирования от космической радиации? Я думал, их поколение таким не занимается…

– Нет, не так. Она виновата только в том, что… не знаю даже, в чем. Компанию создал я, инвестировал в нее я, подобрал ученых я. Надо было только руководить проектом. А она его просрала. Это не воровство, понимаешь? Ей просто… неинтересно это было.

– Интересно, не интересно, проект-то что помешало до ума довести?

– Я тебе серьезно говорю. Не интересно. Космос этот – кому он нужен? Она занята самопознанием. Открывает глубины собственного… хрен его знает чего.

Седой зло махнул рукой, и столешница перед ним раздвинулась. Из отверстия выехали запотевшая бутылка и набор стаканов. Он с волшебным хрустом открутил крышку и стал разливать виски.

– У тебя нету детей?

– Не-а, – Виктор отрицательно помотал головой.

– Оно и видно. Но… ты меня поймешь все равно. Продолжительность жизни теперь почти бесконечная, численность населения замерла, работы нет. Вообще. Десятилетиями. Каждый клерк держится за свою должность. Люди в стажерах по тридцать лет ходят, понимаешь?

– И? – принимая от Седого стакан, фыркнул Виктор.

– Все замерло! И чтобы это не взорвалось к хренам, мы все забетонировали программой борьбы со стрессом! Даже год непонятно какой, потому что календари и даты нельзя публично демонстрировать. Новояз, все такое нежное, обтекаемое, травоядное. И психологи, психологи, психологи! Надо смотреть внутрь себя, проработать жадность, злость, зависть и какие там еще грехи бывают?

Седой прервался, чтобы сделать большой глоток. Виктор последовал его примеру. На этот раз действительно виски. И хороший. Кажется.

– Ну вот мы же с тобой понимаем зачем это, да? Нет зависти? Никто не подожжет мой особняк, не угонит мою машину. Нет злобы? Никто не выйдет на улицу, чтобы ломать и крушить. Нет жадности? Никто не будет выгадывать сделку со сверхприбылью. Но! Никто не сделает новый бизнес, никто не добьется большего, чем предшественники, никто не пробежит стометровку быстрее и никто не устроит революцию, а? Ты знаешь. Я знаю. А они, – Седой указал себе за спину, в сторону приемной, где сидела его дочь, – они не знают. Они, как бараны, верят во всю эту чушь. И прорабатывают себя, как будто не к психологу ходят, а постриг монастырский приняли! Молятся они! А я хотел ей показать… Что это за чувство, когда ты что-то можешь. На что-то влияешь. Когда реальность можно гнуть руками!

Он сжал правую руку в кулак и показал Виктору. Потом сделал еще один большой глоток, осушил стакан и со стуком поставил его на стол.

– А ей это не надо. Ей психолог велел с мотивацией разобраться и проработать отношения с отцом.

– А ты не думал, что это работает? Что так жить и надо. Работать со своей злостью, завистью и прочим. Становиться чуть лучше и реально задавать себе вопрос – а оно мне надо? Или пусть папа сам играется в бизнес, который хочет мне напихать?

– Я думал, – покивал Седой и даже приложил руку к груди. – Дай им бог здоровья! Все стало безопасно, прилично. Здорово. Только один вопрос – а они сами чего хотят, а? Им же ничего не нужно! Никаких интересов вообще!

– Становиться лучше хотят. Или хотя бы не становиться хуже. – неуверенно предположил Виктор.

– И зачем? Чтобы что? Где их достижения? Не нашего поколения, не наших отцов и дедов. Все вокруг – наша работа! Они не сделали ничего. И космос им на хрен не нужен! А мы им грезили! Помнишь? Ну? По ночам с фонариком зачитывались. Вырасту – к звездам полечу! Космонавтом буду! Вот наступило будущее – и? Никто никуда не летит. Потому что не хочет. Потому что они хотят развиваться вглубь себя. Вечно! Учитывая продолжительность жизни. И да, Витя, я столько сил положил, чтобы эту космическую программу затеять! Ты даже представить не можешь. И теперь все пошло по одному месту!

– На первый раз прощаю, – вздохнул Виктор.

– Косяк с экранированием? Ты-то прощаешь! А менты когда найдут? А электорат, так сказать?!

– Прощаю твою фамильярность, – отставив стакан пояснил Виктор. – Я тебе не Витя. И не друг вообще. Надо будет – перейдем на «вы». Выдрючу, высушу, выкину. И не надо на меня так смотреть. Эмпатия, принятие и что там еще – это к поколению твоей дочки. А мне нужен результат.

Они сцепились взглядами. На секунду Виктор испугался, что Седой сломается. Не выдержит давления. Что вместо злости и желания биться в нём проснется жалость к себе. Но потом он увидел, как зрачки хозяина кабинета чуть сузились, брови сошлись.

– Идем, – он встал с кресла и махнул рукой.

– Куда? – Виктор не двинулся с места.

– Мы построили полностью экранированное помещение. Абсолютно. Раньше такого никто не делал. Всегда оставался какой-то фон. Малейшие значения электромагнитного поля. Теперь – нет.

– То есть вы воспроизвели условия отсутствия магнитосферы?

– Да. Буквально только что закончили.

– Это другой разговор.

Они вышли из кабинета, прошли приемную, бросив одинаково осуждающие взгляды на пустующее место помощницы и вышли в коридор. Спустились на лифте на минус пятый этаж и перешли в другой лифт. Явно не предназначенный для обычных посетителей. Он не блестел, не светился, музыка в нем не играла. И пах свежим пластиком. Совсем новый.

Ехали они недолго и вышли в явно техническом помещении. Без лишней красоты, исключительно унитарном. Тут сновали туда-сюда люди в спецовках и халатах. Седой уверенно повел за собой Виктора.

Они прошли через несколько помещений и наконец оказались у огромной шлюзовой двери.

– Хотите, чтобы мы открыли, Андрей Николаевич? – подсуетился кто-то из персонала.

– Хочешь? – переадресовал он Виктору вопрос.

– Это та самая суперэкранированная комната?

– Да!

– Не впечатляет. Лучше покажите мне результаты опытов. И хорошо бы им совпасть с вашей теорией.

– Ладно, давайте, – вздохнул Седой и подал кому-то знак, судя по всему, ему хотелось похвастаться своим детищем, поэтому он начал нагружать Виктора совершенно ненужными знаниями о строительстве суперэкранированного помещения.

Виктора волновало совсем другое. Он крутил головой, высматривая среди людей в халатах и спецовках… кого? Кого-то отличающегося. И не ошибся. К комнате шел сосредоточенный мужчина в комбинезоне. За ним шагали два умника.

– Откуда…

– Доброволец, – предвосхитил вопрос Седой. – Мы никого не заставляли.

– Если все пойдет по плану, то с ним будет то же самое, что и с космонавтами?

– Да.

– Вы же взяли все возможные подписи, соглашения, отказы от ответственности и тому подобное?

– Конечно, – заверил его Седой.

И мы оба знаем, как сложно будет это легализовать, подумал Виктор. Не та эпоха для опытов на людях. Даже добровольных. Их проводили в комнату с экранами, на которых транслировалось происходящее в суперэкранированной комнате.

Кто-то дал подал сигнал, началась запись эксперимента. Каждый ученый занимался своим делом. Включались какие-то приборы, звучали команды, настраивалось оборудование. Виктор даже не пытался понять. Он внимательно наблюдал за мужчиной в сером комбинезоне, который вошел в пустую комнату с мягким полом и, вероятно, столь же мягкими стенами. Мужчина настороженно осмотрелся, потом покрутился на месте, не зная, куда себя деть. Дверь закрылась, прозвучало еще несколько команд, что-то зажужжало и… мужчина вдруг изменил позу. Покачнулся, опустил плечи, сгорбился, чуть наклонился вперед. На другом экране крупным планом показывалось лицо. Оно тоже стало расслабленным. Неестественно расслабленным, как у капитана корабля, летящего к Марсу.

Ученые наперебой что-то загомонили. Громко зачитывали показания датчиков. Особенно их обрадовало резкое снижение каких-то там альфа-ритмов. Виктор потер лицо с облегчением и ужасом одновременно. Его ставка сыграла. Но какой ценой они это доказали?

Он не понял, насколько глубоко ушел в собственные мысли. Но вернулся в реальность потому, что вокруг царила полная тишина. Атмосфера в помещении изменилась. Все внимательно смотрели на экраны.