Его последними словами на земле были: «Божье проклятие Вариану, трусливому ублюдку!»

Болито увидел, что Уильямс смотрит в его сторону, шляпа исчезла, но меч все еще зажат в руке.

Болито наблюдал, как матрос накрыл тело Поланда брезентом, а затем подошел к перилам квартердека, как он делал это много раз в прошлом.

Он вспомнил отчаянное проклятие Польши и громко произнес: «И мое проклятие тоже!» Затем он опустил руку и почувствовал, как гнев корабля вырвался наружу еще одним яростным бортовым залпом.

Дженур хрипло крикнул: «Корвет приближается, сэр!»

«Вижу её. Предупредите правую батарею, затем передайте сообщение морским пехотинцам на марсах. Никто не поднимется на борт этого корабля!» Он уставился на Дженура и понял, что говорит безумно. «Никто!»

Дженур оторвал взгляд и окликнул боцманмата. Но всего на несколько секунд он увидел Болито, которого раньше не знал. Как человека, встретившего судьбу лицом к лицу и принявшего её. Человека без страха; без ненависти и, возможно, без надежды. Он увидел, как Болито отвернулся от клубов дыма и посмотрел на своего рулевого. Этот взгляд игнорировал всех, так что смерть и опасность казались почти несущественными в этот драгоценный миг. Они улыбнулись друг другу, и прежде чем орудия снова открыли огонь, Дженур попытался вспомнить, что он увидел в выражении лица Болито, когда тот взглянул на друга. Если это и было хоть что-то, то, по его мнению, это было похоже на извинение.

Болито заметил отчаянный взгляд Дженура, но забыл о нём, когда орудия снова загрохотали и отскочили на тали. Словно демоны, расчёты бросились протирать дымящиеся дула, прежде чем забить новые заряды и, наконец, чёрный, зловещий снаряд. Их голые спины были покрыты пороховым дымом, пот прочерчивал бледные полосы, несмотря на пронизывающий ветер и летящие капли брызг.

На палубе тоже была кровь, а кое-где на обычно безупречной обшивке виднелись огромные почерневшие царапины – это французские ядра врезались в борт. Одно из восемнадцатифунтовых орудий левого борта перевернулось, и под его могучей тяжестью лежал умирающий человек, чья кожа горела под раскаленным стволом.

Других оттащили в сторону, чтобы освободить палубу для маленьких пороховых обезьянок, которые сновали от орудия к орудию, не смея поднять глаз, когда те бросали свои заряды и бежали за новыми.

Два тела, изуродованные летящим металлом настолько, что их едва можно было опознать, на мгновение приподняли над сетями, прежде чем сбросить в море. Похороны были столь же безжалостны, как и сама смерть, которая их постигла.

Болито снял со стойки подзорную трубу и смотрел на другой фрегат, пока в глазах не заболело. Как и «Трукулент», он был многократно ранен, и его паруса были пробиты, некоторые из них разлетелись на части под напором ветра. Обрубленный и заброшенный такелаж раскачивался на реях, словно лиана, но орудия продолжали стрелять из всех портов, и Болито чувствовал, как железо ударялось о нижнюю часть корпуса. В редкие паузы, когда люди суетились, словно обезумевшие души в аду, он слышал характерный звук насосов и почти ожидал услышать резкие голоса Польши, призывающего кого-нибудь из его лейтенантов работать ещё усерднее.

Стекло упало на корму другого фрегата, и он увидел, как его капитан смотрит на него в свою подзорную трубу. Он слегка повернул её и увидел мёртвых и умирающих людей вокруг штурвала, и понял, что некоторые из двуствольных орудий Уильямса принесли ужасный урожай.

Но они должны нанести ей удар, замедлить ее прежде, чем ее орудия найдут хоть какую-то слабость в обороне Трукулента.

Он опустил подзорную трубу и крикнул Уильямсу: «Направьте орудия за грот-мачту и стреляйте по накату!»

Его слова потонули в очередном беспорядочном шквале выстрелов, но их услышал один из младших офицеров и, похлопав себя по лбу, бросился сквозь дым, чтобы доложить об этом первому лейтенанту.

Он увидел, как Уильямс посмотрел на корму и кивнул, его зубы были очень белыми на загорелом лице. Видел ли он реальный шанс на повышение теперь, когда Польша погибла, как когда-то видел его капитан? Или же он видел лишь близость смерти?

Куски трапа отвалились от борта, разбросав по палубе изорванные и обгоревшие гамаки, словно безликие куклы. Из одного из орудий лязгнул металл, и люди, брыкаясь и корчась, падали, когда осколки швыряли их вниз, в их собственной крови. Одного из них, молодого мичмана по имени Браун, которого Болито видел шутящим с первым лейтенантом, отбросило почти на противоположный борт, снеся большую часть лица.

Болито с яростью подумал о Фалмуте. Он видел там достаточно камней. У этого молодого четырнадцатилетнего гардемарина, вероятно, тоже появится такой, когда новость достигнет Англии. Он погиб за честь своего короля и страны. Что подумали бы его близкие, увидев «почетную» смерть?

«Вновь на подъём!» «Болито» отшатнулся от леера под грохот орудий. С бизани «Француза» упало несколько рангоутов, а один из её топселей превратился в развевающиеся ленты. Но флаг всё ещё развевался, и пушки не утратили своей ярости.

Манро крикнул: «Она приближается, сэр Ричард!»

Болито кивнул и поморщился, когда пуля, пролетевшая через открытый иллюминатор, разрубила пополам морпеха, стоявшего у главного люка. Он видел, как мичман Феллоуз зажал рот кулаком, чтобы не закричать или не вырваться при виде этого зрелища – его нельзя было винить ни за то, ни за другое.

Манро опустил подзорную трубу. «Другой фрегат всё ещё дрейфует, сэр Ричард, но они разбирают обломки».

«Да. Если она вернётся в бой прежде, чем мы сможем её обезвредить...»

Позади него раздался громкий треск, и он услышал, как ещё больше щепок пронзительно свистели в воздухе и ударялись о дерево. Он почувствовал, как что-то ударило его по левому эполету и сорвало его, швырнув на палубу, словно бросая презрительный вызов. На фут ниже железный осколок пронзил бы ему сердце. Он протянул руку, когда Манро отшатнулся, прижавшись к борту, держа руку под пальто. Он задыхался, словно его ударили в живот, и когда Болито отдёрнул руку, увидел ярко-красную кровь, стекающую с его белого жилета и штанов, пока Аллдей подхватил его и опустил на палубу.

Болито сказал: «Спокойно, я вызову хирурга».

Лейтенант смотрел в пустое голубое небо, широко раскрыв глаза, словно не мог поверить в произошедшее.

Он задыхался: «Нет, сэр! Пожалуйста, нет…» Он снова задыхался, когда боль усилилась, а из уголка рта потекла кровь. «Я хочу остаться там, где я могу видеть…»

Олдэй встал и хрипло сказал: «Все кончено, сэр Ричард. Он ранен».

Кто-то звал на помощь, другой кричал от боли, когда новые снаряды врезались в борт и такелаж. Но Болито чувствовал себя не в силах пошевелиться. Всё повторялось снова. «Гиперион» и его последняя битва, даже то, как он держал за руку умирающего моряка, который спросил: «Почему я?», когда смерть забрала его. Почти с вызовом он наклонился, взял окровавленную руку Манро и сжал её, пока тот не поднял на него взгляд. «Хорошо, мистер Манро. Оставайтесь со мной».

Оллдей глубоко вздохнул. Глаза Манро, так пристально наблюдавшие за Болито, были неподвижны и непонимающи. Вечно боль.

Халл, штурман, который на протяжении всего боя вел собственную борьбу с ветром и рулем, хрипло крикнул: «Корвет берет на буксир другой фрегат, сэр!»

Болито обернулся и заметил, что Дженур всё ещё смотрит на мёртвого лейтенанта. Может быть, он увидел себя? Или всех нас?

«Почему так?» Он направил подзорную трубу и чуть не закричал во весь голос, когда грохот очередного бессвязного залпа пронзил его мозг, словно раскаленное железо.

Он нашёл два корабля сквозь завесу дыма и увидел лодки в воде, когда через неё протянули буксирный трос. На реях корвета развевались флаги, и когда Болито повернул бинокль в сторону атакующего корабля, он увидел сигнал, всё ещё развевающийся над вспышками его орудий. Корвет не показывал никаких признаков выхода из боя, так почему же другой корабль был на буксире? Его шатающийся разум не мог понять этого. Он отказывался отвечать, даже функционировать.