Он взял себя в руки. «Начинайте поднимать ящики из трюма». Он указал на боцмана с кровоточащей раной на голове. «Возьмите на себя такелаж и проследите, чтобы каждый ящик был закреплён и охранялся». Снова небрежный сигнал солдату. «Если ослушается, убейте его!»

Болито посмотрел на Олдэя. «Помоги мне с захватами, Джон». Он говорил непринуждённо, заметив мимолётное беспокойство в его глазах. «Так тебе будет чем заняться».

Джон. Он позвал его по имени. Олдэй почувствовал, как это коснулось его, словно холодная рука. Через несколько минут они могли умереть. Или, возможно, ничего не произойдёт, пока ром и мысль о двух женщинах среди них наконец не разрушат последнюю преграду контроля Линкольна.

Таскер подошёл к шпигатам и склонился над телом. Сняв с пояса убитого кошель с деньгами, он махнул большим пальцем. «Вон с ним!» Он даже не обернулся, когда тело коснулось воды и быстро поплыло к корме. Он всё ещё представлял себе эту гордую, высокомерную женщину, точно так же, как видел кричащих чернокожих рабынь, когда натравил на них своих людей.

Под его ногами Дженур положил оружие на палубу и выглянул в открытый орудийный порт. Всё двигалось слишком быстро; море было таким ярким и таким ранним.

Он коротко кивнул Оззарду. Маленький человечек был явно напуган. Внезапно ему показалось важным не оставлять его без слова, без малейшей капли поддержки.

«Я сделаю твой набросок, когда всё это закончится, а?» Он коснулся его плеча, как часто делал Болито; прикосновение, в котором он, казалось, всегда нуждался, когда люди, не знавшие или не понимавшие его, думали, что он ни в чём не нуждается.

Оззард, казалось, не слышал. «Береги себя, мистер Дженур, сэр. Мы все вас очень любим».

Дженур пристально посмотрел на него, а затем начал протискиваться через иллюминатор. Это будет нелегко. Он и представить себе не мог, что это будет так. Он посмотрел вниз и увидел, как медная обшивка корпуса блестит в пенящейся воде под ним, затем поднялся к бизань-руслам и мельком увидел блоки и просмоленные такелажные снасти под дрожащими линями. Орудие было совсем близко, но пока не было видно.

Он съежился, прижавшись к тёплым балкам, когда тело, перекинутое через фальшборт прямо у вант, ударилось о воду под ним. Одна взмахнувшая рука небрежно коснулась его руки, когда тело пролетало мимо, и он с тошнотворным ужасом ждал звука выстрела или мучительного удара одной из абордажных пик, которые он видел сложенными вокруг бизань-корпуса.

Он смотрел вниз, как что-то скользнуло в волну, отрезанную загнутым кормой баркентины. Всего несколько секунд он видел, как чёрные, пустые глаза наблюдают за ним, прежде чем акула ловко развернулась и бросилась вслед за дрейфующим трупом.

Дженур стиснул зубы, подтянулся к цепям, а затем развернулся и поднялся на бизань-канал. Он ждал целую вечность, прежде чем осмелился поднять голову. Фальшборт был всего в нескольких футах от него – в любой момент любопытное лицо могло опуститься и увидеть его. Возможно, хотя он не слышал ни звука, всех его товарищей уже убили. Он подумал о письме, которое так и не было закончено, о набросках, которые его семья в Саутгемптоне никогда не увидит. Он чувствовал, как жжет глаза; тело трясется, так что ему пришлось заставить себя снова смотреть прямо вниз, в чистую воду. Теперь там были две акулы. Он всхлипнул. Им недолго осталось ждать. Он прошептал: «Благослови вас Бог!» Он не знал, кому.

На палубе первый из ящиков с тяжёлыми решётками был поднят на обозрение ожидающих мятежников. Они разразились бурными криками, а из другого трюма уже начали подавать ещё рома.

Кэтрин увидела, что некоторые мужчины наблюдают за ней, и отвернулась, встретившись взглядом с Болито, словно услышав какое-то невысказанное слово.

Его глаза дрогнули, всего один раз, и она слегка повернула голову. Она почувствовала, как колотится её сердце, и приложила руку к груди. Она увидела, что задумал Болито: грязные, окровавленные пальцы Дженура нащупывают нижние лини, в то время как прямо под установленным вертлюжным орудием в тени отдыхают двое вооружённых матросов. В любую секунду Дженур мог издать какой-нибудь звук и навлечь на него эти звуки.

Линкольн проглотил кружку рома и шумно вздохнул, не отрывая покрасневших глаз от руки, прижатой к ее груди.

«Это должно быть мое место, моя госпожа!»

Она отвернулась и поправила взъерошенные волосы.

Она чувствовала его дыхание, пахнущее ромом, чувствовала запах грязи и пота его тела, когда он схватил ее за талию и дико уставился на тень между ее грудями.

Она могла только смотреть на него, чувствуя, как его руки скользят по ее телу.

Затем она сказала: «Мне нужно распустить волосы!»

Если бы она сейчас подумала о Болито, все было бы потеряно.

Она ловко вытащила из волос длинный гребень и, когда он упал ей на плечи, подняла его и вонзила в глаз Линкольна.

Он упал назад, крича, а украшенный гребень торчал из его глаза, словно непристойная опухоль.

Кто-то бросил мушкет, и он взорвался, так что люди, кричавшие и бежавшие за оружием, застыли на месте и с болезненным недоверием смотрели, как Линкольн катается на спине, его тяжелые морские сапоги барабанят по палубе, а его кровь окружает его агонию.

Таскер, новый помощник капитана, бывший работорговец, вытащил пистолет и крикнул: «Оставьте его! Отведите остальных вниз и закуйте их в кандалы, пока мы не разберемся с ними как следует!»

Он посмотрел на высокую темноволосую женщину, которая, несмотря на направленное на нее оружие, подошла к Болито.

Таскер рассмеялся: «Эта свинорезная шпага вам теперь не поможет, адмирал!»

Болито сжал меч, но почувствовал лишь её руку у своего бока. Он даже удивился бесстрастному тону своего голоса, хотя всего мгновение назад собирался броситься на её защиту.

Он сказал: «Помощь уже здесь». Он видел, как изумлённый Таскер вкладывал старый меч обратно в ножны, а затем его лицо сменилось ошеломлённым пониманием, когда вертлюжное орудие качнулось внутрь и нацелилось на толпу мятежников.

Эллдэй вырвал абордажную саблю у одного из матросов, охранявших верных людей, и теперь побежал на корму, согнувшись почти вдвое, на случай, если Дженур дернет за шнур и превратит палубу в кровавое месиво полным зарядом картечи.

Болито крикнул: «Бросайте оружие! Именем короля, или, клянусь Богом, я прикажу своему лейтенанту стрелять!»

Кин поднялся с трапа и взвёл курок спрятанного пистолета. Тоджонс тоже достал пару из другого тайника.

Кин нашел время услышать голос Болито, заметить интенсивность его взгляда, вспомнив момент, когда он приказал им продолжать обстреливать противника, уничтожившего «Гиперион» в другом море.

Если они не нанесут удар, они умрут! Он всё ещё не был уверен, продолжил бы Болито стрелять, если бы французские флаги не были спущены.

Сейчас у него было такое же выражение лица.

Люди на палубе смотрели друг на друга, некоторые, вероятно, уже придумывали, как будут защищать свои действия, ссылаясь на то, что они намеревались свергнуть мятежников. Несколько верных матросов, возможно, размышляли о том, как бы изменилась их жизнь, если бы они разделили судьбу остальных. Золото, чтобы уберечь их от опасностей и нужды, от тягот жизни простого моряка.

На корабле был один человек, с которым не посоветовались и не пригрозили, и о котором даже не подумали, когда остальных подняли восстание.

Это был моряк из Бристоля по имени Уильям Оуэн, который находился наверху, на мачте, и был первым впередсмотрящим в начале этого нового и ужасного дня.

Во время боя на палубе он наблюдал поразительное зрелище, как его товарищи по каюте набросились друг на друга после того, как капитан был сбит, а военнопленные освобождены; затем, казалось, в мгновение ока роли поменялись. Он видел адмиральскую супругу, державшуюся непокорно даже с этой высоты, и ощущал бурлящий котел мятежа, когда всё больше и больше рома отбрасывало разум в сторону. Теперь, с дрожащими руками, он обернулся и посмотрел через корму на марсели другого корабля. Он протёр глаза, чувствуя облегчение. Он был в безопасности, а другое судно шло кормой, разворачиваясь на противоположный галс.