Чуть позже Тоджонс, рулевой Кина, вошел в дверь и прикоснулся к Болито.

«Прошу прощения, сэр Ричард». Он избегал взгляда на супругу адмирала и с трудом сглотнул. Находиться в одном доме, делить всё с двумя людьми, о которых говорили весь Лондон и большинство портов, было всё равно что находиться среди королевской особы. «Пришла весть из города. Корабль вот-вот бросит якорь на Каррик-роуд».

Болито улыбнулся. Внезапно он почувствовал волнение и поделился им с ней, словно гардемарин, не скрывающий своих чувств.

«Завтра мы поднимемся на борт. Попросите Стивена разобраться с этим».

Он оглянулся, пока Кин поднимался по истертым каменным ступеням. О чём он думал? Неужели он уже жалел о том, что передал Чёрного Принца другому? Неужели он сравнивал повышение с тем, что оставил свою молодую невесту здесь, в Фалмуте?

Болито сказал: «Завтра, Вэл».

«Я готов, сэр Ричард. Капитан без корабля, но всё же…»

«Кто-то сказал, что корабль здесь?» — Зенория вошла из библиотеки. Её взгляд тут же метнулся к мужу.

Болито добродушно сказал: «Это не навсегда. Но я думаю, Вэл делает всё возможное для своего будущего и для твоего. Тяжёлый выбор». Он посмотрел на Кэтрин. «Но так всегда. Только несчастные не испытывают боли от расставания».

Зенория переводила взгляд с одного на другого. «Простите, сэр Ричард, но я не знала, что это его выбор. Я думала, моему мужу приказано самому принять это назначение».

Болито сказал: «Так принято на флоте, Зенория». Чтобы снять внезапно возникшее напряжение, он обратился к Кину: «Пройдёшься со мной немного, Вэл? У меня есть новости из Адмиралтейства».

Когда они остались одни, Кэтрин обняла девушку за плечи и тихо сказала: «Постарайся любить его так же, как он любит тебя. Ему нужно знать, ему нужно знать. Всем мужчинам это нужно. Он хороший человек, порядочный и доверчивый… его доверие ни в коем случае нельзя порочить».

Зенория ничего не сказала, но повернулась к ней. В её глазах стояли слёзы. «Я стараюсь, Кэтрин. Я так старалась…»

Кэтрин услышала еще несколько шагов: ящики поднимали, готовясь к погрузке в карету.

«Иди к нему сейчас. Заботься о своём мужчине так же, как я забочусь о своём». Её прекрасные тёмные глаза вдруг затуманились. Я люблю его так сильно, что боюсь за каждый его шаг. Те, кому он пытался помочь, отвернулись от него, а его истинные друзья – целые сажени в том или ином океане. Но это его жизнь, и я знала это, когда отдалась ему. И всё же… бывают моменты, когда я просыпаюсь и обнаруживаю, что его нет, и мне кажется, что моё сердце разорвётся…

Она увидела, что Олдэй наблюдает за ними, и весело спросила: «И что это я о тебе слышу? О тайной любви, о спасении девушки из беды?»

Олдэй ухмыльнулся. Он не знал, откуда это знает, но понял, что пришёл как раз вовремя.

Валентин Кин шёл сквозь тени, его туфли скользили по влажной траве. Должно быть, ночью выпала обильная роса, подумал он, но теперь сад наполнялся птичьим пением на каждом уровне. Скоро рассветёт, а земля за этим местом всё ещё была скрыта тайной. Он чувствовал запах моря в лёгком ветре, колышущем листья вокруг них, что вселяло в него чувство безотлагательности, даже отчаяния.

Он крепче обнял Зенорию за худые плечи и подумал о проведённой здесь ночи, последней за последнее время в Англии. Он выбросил из головы другую мысль: о чём каждый моряк, будь то адмирал или рядовой, должен думать каждый раз, когда его корабль поднимает якорь. Она может оказаться последней, навсегда.

Малиновка, пролетая по траве, видная только среди колышущейся массы нарциссов, издала свой живой, звонкий крик.

Кин сказал: «Почти пора». Они остановились у старой стены, словно по негласному соглашению. «Ты позаботишься обо мне, пока меня не будет? Знаю, оставляю тебя в надёжных руках, но…»

Она положила голову ему на плечо, и он прижал её к себе ещё ближе. Он сказал: «Я так сильно люблю тебя, Зенория, и так боюсь подвести тебя».

В её глазах он увидел первый слабый отблеск дня. «Как ты могла подвести меня после всего, что ты для меня сделала? Но для тебя…» Она замолчала, когда он коснулся пальцами её губ.

«Не думай о том времени. Думай о настоящем. Думай о нас. Мне так отчаянно нужна твоя любовь… и я боюсь, что могу оттолкнуть тебя. Я такой… неуклюжий. Я так мало знаю. В один миг я нахожу тебя, а в следующий — тебя уже нет, и между нами зияет пропасть».

Она взяла его за руку и повернула обратно по извилистой тропинке; ее платье, влажное от росы, касалось камней.

«Мне тоже было тяжело, но не из-за недостатка любви к тебе. Не думай об этом, сказал ты. Но как я могу не думать? Всё возвращается, и я снова в ужасе». Она замялась. «Я хочу отдаться ему полностью. Когда я вижу сэра Ричарда и его Кэтрин вместе, мне трудно смотреть на них. Их любовь — это что-то живое, прекрасное…»

«Ты тоже прелесть, Зенория».

Он прижался лицом к ее лицу и почувствовал слезы на ее щеке.

«Я не могу оставить тебя в таком состоянии».

Словно в насмешку над его словами, они услышали, как лошадей неторопливо вывели из конюшни. Карета, должно быть, уже ждала.

Он крепче обнял её, лаская по волосам. Свет становился всё ярче; вдали виднелось яркое пятно, словно небрежный мазок кисти. Первый взгляд на море за мысом Пенденнис.

Она прошептала: «Я хочу радовать тебя… как ту девушку, которая когда-то была у тебя в Южных морях».

Кин сказал: «Я никогда не прикасался к ней, но я любил её. Когда она умерла, я думал, что никогда… никогда не смогу полюбить кого-то снова».

«Я знаю. Вот почему я в отчаянии, что не могу отдать тебе своё тело… как ты того заслуживаешь».

Кин слышал, как Олдэй разговаривал с Фергюсоном. Так что, если слух был правдой, он нашёл женщину, которую полюбил, или ту, которая отнеслась к нему по-доброму после того, что он сделал.

И я теряю свое.

Она сказала: «Пожалуйста, напиши мне, Вэл. Я никогда не перестану думать о тебе… где ты, чем занимаешься…»

«Да. Хорошо». Снова движение, шаги по каменным ступеням, которые он так хорошо знал; он слышал, как тот разговаривает с Кэтрин. Возможно, ожидая самого себя.

«Мне пора идти, Зенория».

«Разве я не могу приехать в гавань и увидеть, как вы уходите?» Она снова заговорила как ребёнок.

«Гавань — самое одинокое место, когда тебя разлучают». Он страстно и нежно поцеловал её в губы. «Я так тебя люблю».

Затем он повернулся и вышел из сада.

У ворот стоял только Олдэй, глядя на сушу. Рулевой Кина отправился вперёд к судну вместе с Оззардом и Йовеллом. Фергюсон вышел из тёмного дверного проёма и протянул руку. «До свидания, капитан. Мы позаботимся о вашей супруге. Не отсутствуйте слишком долго».

В своем отчаянии Кин подумал, что даже это прозвучало как предупреждение.

Он забрался в экипаж и сел рядом с флаг-лейтенантом; его пальто прилипло к влажным кожаным сиденьям.

Кэтрин прислонилась к окну и прошептала: «Прощай, старый дом! Потерпи ради нас!» Её горничная Софи с любопытством посмотрела на неё: для неё всё это было настоящим приключением.

Экипаж покачнулся, когда Олдэй взобрался на него рядом с Мэтью, и наконец раздался щелчок кнута, и обитые железом колеса загрохотали по булыжной мостовой.

Среди нарциссов молодая девушка наблюдала, как первые солнечные лучи коснулись задней части кареты.

Ей хотелось плакать, потому что сердце её разрывалось. Но ничего не вышло.

6. ЗОЛОТИСТАЯ РЖАНКА

«ВОТ ОНА ЛЕЖИТ!» Болито наклонился вперед и указал на судно, которое должно было доставить их к Мысу, его глаза светились профессиональным интересом.

Олдэй хмыкнул. «Баркентина». Он прищурился, когда водянистый луч солнца заиграл на позолоченных пряниках вокруг её кормы и на её имени, тоже золотом выведенном на скошенном прилавке. «Как её зовут, сэр Ричард? У меня опять глаза разболелись».

Болито тепло взглянул на него. Он знал, что Олдэй не умеет читать, но он мог запомнить написание названия корабля и никогда его не забыть. Мы оба притворяемся. «Это „Золотистая ржанка“». Они ухмыльнулись друг другу, словно заговорщики. «Когда-то в старой Королевской Норфолкской пакетботской компании».