Она боролась с дружбой Адама, с ростом единственного настоящего чувства, которому она позволила расцвести. Она вспомнила свой собственный голос, зовущий в ночи. Мне нужна любовь. А не жалость. Разве ты не видишь этого?

Она резко обернулась. Лошадь. Она откинула капюшон со щеки. Две лошади. Она задыхалась, словно бежала. Это должен был быть он. В это время суток по дороге никто не ходил. Возможно, он привёз с собой Трубриджа. Чтобы защитить её доброе имя. Как свидетель…

Лошадь выскочила из-за поворота дороги, второй всадник отстал от нее на несколько ярдов.

Ей хотелось броситься к нему, позвать его по имени, но она не могла пошевелиться. Адам был над ней, а в следующее мгновение она уже была в его объятиях, прижатая к нему, её руки были схвачены тяжёлым плащом.

«Прошу прощения за задержку, Ловенна. Флагман подал сигнал. Я пришёл, как только смог. Если бы только…» Дальнейшее было потеряно, когда он обнял её за плечи и прижал её лицо к своему.

Она прошептала: «Ты пришёл». Она увидела неуверенность в его глазах. «Это всё, что меня волнует».

Она услышала, как другой всадник сказал: «Я подожду в кузнице, цур. Просто позови, когда я тебе понадоблюсь». Голос его звучал неловко, но с лёгкой долей удовлетворения.

Адам шёл с ней к белому дому, глядя на реку вдали. Плечи девушки крепко лежали под его рукой, её тёмные волосы развевались на ветру, словно шёлк. Он пытался собрать воедино. Волнение Траубриджа, когда он поднялся на борт после поездки из Лондона с вещами Бетюна. Радость от того, что стал частью этого, и тревога от того, что зашёл слишком далеко.

Он видел, как один из помощников боцмана у входного порта обернулся и уставился на него, когда он схватил Трубриджа за руки и воскликнул: «Ты спас мне жизнь. Разве ты не знаешь этого?»

Он едва видел комнату, когда она подвела его к высокому креслу с лестничной спинкой и смотрела, как он бросает шляпу и плащ на другой – тот самый плащ, в который он её укутал, когда вломился в дом в Лондоне. Он протянул ей руки и сжал их. Они были очень холодными.

«Мы одни?» Он не услышал её ответа, но снова начал вставать.

Она положила руки ему на плечи, слегка прижимая к себе. «Сколько у тебя времени? Они за рекой, в Солтэше. Думаю, вернутся только к закату».

Она коснулась его лица, щеки и нежно губ. «Я так боялась. Я так много думала о тебе, может быть, даже слишком много». Она покачала головой. «Я не очень-то понимаю».

Он сказал: «Мне нужно вернуться к Афине к собачьим часам». Он улыбнулся, и напряжение сползло с его лица; он выглядел совсем молодым. «Это тоже будет ближе к закату!»

Она отошла от него и расстегнула плащ, позволив ему упасть, затем позволила себе снова взглянуть на него.

«Сэр Грегори вам сказал», — она подняла руку. «Должно быть, он очень вам доверял. Иначе он бы ничего не сказал».

«Ты нужна мне, Ловенна. Это всё, что я знаю и что меня волнует. Если нужно время, мы его найдём. И я хочу, чтобы ты была в безопасности, пока меня нет».

«В безопасности?» Она смотрела, как чайка пролетает мимо окна. «Ты скоро уйдешь».

«Вы можете оставаться в доме в Фалмуте столько, сколько захотите. Грейс и Брайан Фергюсон будут вам очень рады».

«Ты знаешь, что скажут и подумают люди, Адам. Она укрывается под крышей Болито, а что она предлагает взамен?» Она улыбнулась, словно облако рассеялось. «Я навещу твою тётю. Она была очень добра ко мне. И она очень любит тебя, я это чувствовала».

Он снова взял ее за руку, но не взглянул на нее.

«Вы откажетесь от работы в студии?»

«Ты просишь меня об этом? Ты откажешься от моря ради меня?»

Она ответила ему рукопожатием. «Это было несправедливо с моей стороны. Я бы никогда тебя об этом не попросила».

Адам заметил ее внезапное беспокойство и сказал: «В следующий раз, когда мы встретимся…»

Дальше он не продвинулся.

Вау. В следующий раз этого не будет, Адам. Следующего раза может и не быть, кто знает?

Когда она снова заговорила, ее голос был ровным и спокойным, только глаза выдавали напряжение.

«Когда я впервые увидела тебя… Сэр Грегори научил меня чему-то, заставил поставить себя выше всего остального. Заставил найти себя, возможно, растворившись в других, в картинах. Я отдалась работе и могла отстраниться от всего остального. Взгляды, взгляды, мысли… они ничего не значили. Он научил меня всему этому, но когда ты вошёл в ту комнату и посмотрел на меня, я почувствовала что-то совсем другое». Она повторила: «В следующий раз – нет, Адам. Иначе мы могли бы ждать напрасно». Она слегка повернула голову, словно что-то услышала. «Судьба, может быть?»

Адам сказал: «Я бы никогда не причинил тебе вреда, Ловенна».

Она выскользнула из его руки и отошла в дальний угол комнаты.

«Это должно произойти сейчас. Я должен знать, ради нас обоих». Затем она исчезла, и Адам увидел, как упала туфля, когда она исчезла на узкой лестнице, которую он раньше не видел.

Он уставился на свою шляпу и плащ, лежавшие там, где он их бросил.

Уходи сейчас же, пока не разрушил то, что никогда тебе не принадлежало. Другой голос настаивал: «Уходи, и ты больше никогда её не увидишь».

Он не помнил, как поднимался по незнакомой лестнице, но наклонился, чтобы поднять ее вторую туфлю, упавшую прямо за дверью.

Возможно, больше всего остального ботинок напомнил ему о том, что рассказал ему Монтегю, и о страхе и отвращении, которые он сам испытал, когда ворвался в ту комнату.

Он распахнул дверь и увидел ее сидящей на кровати, ее волосы рассыпались по плечам, а простыня, которой она накинула себя на тело, была прижата одной рукой к горлу, словно она собиралась позировать для очередного наброска, нового начала.

Освещение было скудным, но он смог разглядеть ее одежду там, где она, должно быть, бросила ее с тем же тихим отчаянием, с которым она сбрасывала туфли.

Он снова услышал свой голос: «Я бы никогда не причинил тебе вреда, Ловенна».

Она медленно кивнула, глаза ее были настолько темными, что невозможно было понять ее мысли.

Он начал расстегивать пальто, но она покачала головой.

«Нет. Как и ты. Не в следующий раз. Нужно сделать это сейчас».

Затем она откинулась назад и демонстративно подняла руки над головой, скрестив запястья, обвив их волосами, словно она была связана, как пленница.

Он наклонился и обхватил рукой одно плечо. Она не дрогнула, но смотрела на его руку, словно не в силах пошевелиться. Снова пленница.

Затем она посмотрела на него и прошептала: «Что бы я ни сделала или ни сказала, как бы я ни протестовала, прими меня. Научи меня. Я должна знать, ради нас обоих!»

Она закричала, когда он стянул с нее простыню, пока она не осталась полностью обнаженной; ее руки напряглись, как будто их и вправду крепко держали.

Он чувствовал, как успокаивает ее, обнимает, ласкает, исследует ее, пока кровь не застучала в его мозгу, как в лихорадке.

Она ахнула и широко раскрыла глаза, когда его рука нашла её. Должно быть, это повторялось снова и снова.

Сострадание, любовь, нужда – всё это было одновременно. Он целовал её, а её руки, свободные, обнимали его за плечи. И слёзы тоже были, как в тот день; он чувствовал их вкус.

Он почувствовал, как ее тело выгнулось под его рукой, а ее голос стал тихим и далеким.

«Адам… милый Адам. Возьми меня».

Те же церковные часы развеяли чары, но лишь отчасти.

Она лежала голая поперёк кровати, опираясь на локти, и смотрела, как он с трудом натягивает форму. Казалось, стало темнее, но это была иллюзия, порождённая радостью и чувством вины.

Затем она встала и обняла его, а он обнимал и гладил ее, целовал синяки, оставшиеся от его пуговиц на ее коже.

«Ты должна уйти». Она откинула волосы с лица. «Море всегда будет моим соперником, но не врагом».

Две лошади стояли у ворот, и их конюх, несомненно, нервничал из-за времени. Но он ничего не сказал и смотрел, как Адам взбирается в седло. Он увидел, как молодой почтмейстер коснулся его бока, когда тот потянулся за вожжами; он не мог знать, что это была старая рана, которая снова дала о себе знать.