Но на борту корабля Толана не обошлось без кровопролития. Капитан был приверженцем дисциплины старой школы, и когда его команда проголосовала за то, чтобы последовать примеру флота, и отказалась подчиняться дальнейшим приказам с кормы, он был вне себя от неверия и ярости.
Оружейный сундук был взломан, и мятежники выгнали с верхней палубы большинство офицеров и наиболее доверенных лиц. Только Алая линия держалась стойко, заряженные мушкеты и примкнутые штыки.
Молодой офицер, служивший в том же полку, что и Толан, поднял саблю, и на мгновение показалось, что угроза миновала. Затем капитан приказал ему стрелять по мятежникам. Толан помнил гробовую тишину, словно это было вчера.
Лица, смотрящие друг на друга через несколько футов палубы. Моряки, которые шутили и хихикали, когда солдат, изображавших морскую пехоту, заставляли осваивать морское дело и управлять брасом, чтобы менять курс, забавлялись их попытками придерживаться армейской подготовки и обычаев даже в море.
Меч рассек. Огонь! Выполняй приказы без вопросов. Всё, что он знал.
Полная тишина.
Затем молодой капрал справа от строя, один из немногих настоящих морских пехотинцев на борту, резко обернулся, словно повинуясь приказу, и крикнул: «Снять! Опустить оружие!»
Некоторые бросили мушкеты, другие, сбитые с толку и застигнутые врасплох быстротой событий, огляделись вокруг, так что треск пистолетного выстрела показался им бортовым залпом.
Толан познакомился с молодым капралом и многому у него научился. Как содержать снаряжение в чистоте и порядке в тесноте корабля, как готовить и как заряжать пушку. Как выжить.
Он всё ещё думал об этом. Капрал лежал на палубе, с широко раскрытыми от шока глазами, когда выстрел убил его.
Как в безумном сне. Его собственный мушкет вдавился ему в руку, офицер резко обернулся с ещё дымящимся пистолетом в руке. Затем рукоятка ударила его в плечо, и офицерская фуражка взлетела в воздух вместе с кровью из разбитого лица.
Как и многие другие, Толан дезертировал в тот день, и так продолжалось, он убегал и прятался, в то время как по всей стране разворачивался беспощадный поиск виновных.
В отчаянии он явился в вербовочную группу, высаженную с фрегата. Бетюн был её капитаном, его первым командиром. Это была идеальная маскировка и идеальное место, чтобы затеряться. Когда-то он служил ординарцем у офицера, и вскоре его выбрали в помощники капитану.
Бывали моменты испытаний. Однажды на верфи Портсмута он столкнулся лицом к лицу с высоким лейтенантом, которого сразу узнал, несмотря на прошедшие годы. Мичман на том самом корабле, когда он застрелил своего офицера. Всего один взгляд, ничего больше. В другой раз, когда он покинул море, чтобы сопровождать Бетюна в каком-то задании, он встретил человека у Темзы в Лондоне, той самой реки, которая протекала всего в полумиле от того места, где он родился. Разве я вас не знаю?
Дальше этого дело не пошло. В тот раз…
Он выпрямился и откинул пальто с груди. Он весь вспотел. Неужели он никогда этого не забудет?
Он увидел, как по ступенькам спускается секретарь Бетюна, Эдвард Пэджет, с важным видом держащий сумку под мышкой. Толан давно решил, что он вечно тревожится, постоянно задаёт вопросы и делает заметки. Впрочем, свою работу он выполняет хорошо. Он почти улыбался. Иначе Бетюн давно бы бросил его. Другие, казалось, не замечали. Бетюн всегда был готов слушать и обсуждать, если ему это было удобно. Красивый, энергичный, падкий на красивых женщин; мужчина, который следил за собой. Ему было лет пятьдесят, а может, и больше, но выглядел он гораздо моложе. Этот человек Толан мог понять и полюбить его, но под всем этим скрывалась сталь, которую Толан хорошо подметил.
Он увидел, что карета уже загружена и, по-видимому, готова. Время пришло. Как странно, что флагман в Плимуте назывался «Королева Шарлотта». Не тот корабль, что был в центре Великого мятежа, но его имя сохранилось. Как принято на флоте. Это было как напоминание. Предостережение, если оно ему было нужно.
«А, вот ты где, Толан!» Бетюн взглянул на небо, а затем на собор, когда часы начали отбивать час. «Хорошо выспался?» Он кивнул. «И хорошо, сомневаюсь, что поездка будет лёгкой».
Он не стал дожидаться ответа; он редко дожидался. Они молча шли к карете. Только тогда Толан понял, что Бетюн, всегда такой жизнерадостный и уверенный в себе, не хочет уходить.
Она стояла неподвижно и прямо у открытых ворот, полностью закутавшись в плащ. Она даже натянула на голову капюшон, так что её длинные волосы свободно спадали по спине, скрываясь из виду.
Было уже далеко за полдень; она слышала, как где-то били церковные часы. Казалось, это было целую вечность назад.
Она вздрогнула, обрадовавшись плащу; с моря дул свежий юго-восточный ветерок. Но она знала, что дело не в нём. Она посмотрела вниз по склону и увидела «Тамар» сквозь деревья, несколько небольших суденышек тряслись на якорях, словно в проливе.
Она вспомнила записку, которую почтальон принёс в дом позади неё. «Дорогая Ловенна. Вместе завтра в полдень».
Сегодня. Возможно, что-то случилось. Возможно, он передумал. Она столько раз об этом думала с тех пор, как этот серьёзный молодой лейтенант, её спутник и опекун из самого Лондона, рассказал всё своему капитану. Он отнёсся к этому легкомысленно, возможно, шутил с товарищами-офицерами на «Афине» о своих похождениях с «другом» капитана. Она сразу поняла, что Фрэнсис Трубридж так не поступит. Возможно, он был на пару лет моложе её, но казался человеком другого поколения: вежливым, дружелюбным, заботливым, ни разу не попытавшимся сблизиться.
В гостиницах, где их небольшая вереница карет и повозок останавливалась по пути, она видела любопытные взгляды, подталкивания и ухмылки. Но Трубридж всегда был рядом, готовый обеспечить ей и её служанке необходимое уединение.
Она снова посмотрела на реку. На противоположном берегу был Корнуолл, где она родилась. Она крепко сжала кулаки. Она никогда не считала его своим домом. Это было просто место, где ей приходилось избегать знакомых лиц, места, где её могли помнить. Монтегю изменил это для неё. Иначе она бы сошла с ума. Однажды она пыталась покончить с собой.
Она снова вздрогнула, но не от холода, и прижала руку к груди, удивляясь, насколько ровно дышит. Это вернуло её мысли к сэру Грегори Монтегю в тот день, когда он умер, с тем же достоинством, которое он проявлял при жизни. Он пытался что-то сказать ей, но два доктора, его старые друзья, настояли, чтобы она вышла из комнаты на несколько минут. Он не оправился. Она знала, что он начал умирать после пожара; он пытался спасти несколько картин, в частности, ту, которая привела Адама в её жизнь. Пылающая балка упала в студию и ударила его об пол, а его правая рука была сломана и обожжена до неузнаваемости. Рука, которая принесла ему славу и славу тем, кого он запечатлел на холсте. Которая передала неуловимую улыбку Адама именно так, как она её описала.
Почти последними словами, которые он ей сказал, были: «Это судьба, моя девочка. Судьба».
Что он имел в виду? Неужели она всё ещё обманывает себя?
Она подумала о людях, живших в доме позади неё, о местном судостроителе и его жене. Монтегю останавливался здесь несколько раз, когда ему нужно было поработать, не мешая и не вызывая любопытства у местных жителей. Возможно, ей не стоило принимать предложение Трубриджа помочь приехать сюда. Значит, Лондон? Снова студии, одна поза за другой, и её неприкосновенная охрана всегда на месте.
Она вспомнила тот последний раз, когда чуть не убила племянника Монтегю. Я хотела убить его. Остальное было туманом. Адам обнимал её, молодой лейтенант Трубридж внезапно преобразился, стал опасным, с пистолетом в руке. Другие тоже, но в основном руки Адама обнимали её. Как в тот день, когда лошадь сбросила его, и рана разорвалась. Ошеломлённый и в бреду, он коснулся её, обнял, а она лежала рядом с ним, её тело окаменело, разум кричал, когда кошмар вернулся. Лапающие руки, тянущие её, заставляющие её страдать от невыразимого изнасилования и насилия. Когда это пришло к ней, это было бесконечно. И всегда боль... Голос её отца где-то в тумане, молящий и рыдающий.
