Мужчины сновали по палубе, вытаскивая канаты или сбрасывая их вниз, готовясь к следующей команде с кормы. Высоко над головой большие марсели уже были сложены или неплотно завязаны для просушки.

Скоро навстречу новоприбывшим отправятся лодки всех типов. Нужно будет погрузить ещё припасы, найти рекрутов, чтобы заполнить пробелы в судовых журналах. Ждать приказов и своего адмирала.

Адам невольно взглянул на фок-мачту, где скоро будет развеваться флаг Бетюна. Больше не частное судно. Каково это?

Он увидел Джаго, стоящего у шлюпочной палубы и показывающего что-то одному из гардемаринов, вероятно, думая о молодом Нейпире или жалея, что не остался на берегу, когда у него была такая возможность.

Он повернулся и посмотрел на другой берег реки Хамоаз, где река Теймар, его река, отделяла Корнуолл от остальной Англии.

С таким же успехом это могла быть луна. Он снова прикрыл глаза. Где она ждала, чтобы увидеть, как «Непревзойдённый» снимается с якоря и отплывает, чтобы присоединиться к флоту лорда Эксмута, когда она отправила ему записку, которая сейчас лежала у него под пальто. И это последнее объятие.

«Офицер охраны поднимается на борт, сэр!»

«Хорошо, мистер Траскотт, я увижусь с ним в своих апартаментах».

Он протянул руку и коснулся большого двойного штурвала, теперь безлюдного и неподвижного, но тихо пульсирующего в такт течению далеко внизу. Если бы он был занят, всё встало бы на свои места. У капитана не было выбора, и ему повезло. Многие другие гуляли бы по берегу, глядя на корабли-призраки и море, которое отвергло их. Единственная жизнь, которую они знали или хотели.

Он взглянул вниз, на ярус лодок, и увидел Джаго, смотрящего вверх, каким-то образом оторванного от окружающей суеты. Как и в те времена, когда люди умирали, и их мир рушился. И они прошли через это вместе.

Джаго кивнул, а затем медленно поднял одну руку; это было приветствие, салют, нечто большее.

Корабль протянул руку. К ним обоим.

Стирлинг прошёл на корму и прикоснулся к шляпе. «Корабль закреплён, сэр».

«Спасибо. Всё было сделано хорошо».

Стерлинг ничего не сказал, а отошел в сторону от своего спутника, чтобы дать ему пройти.

Проходим мимо часового Королевской морской пехоты, через экран, сияющий новой белой краской, и попадаем в большую каюту.

Боулз открыл кормовую галерею, чтобы проветрить каюту, но обернулся и грустно улыбнулся. «В последний раз мы увидим старую Англию, сэр».

Адам кивнул. «Тогда пусть будет так».

Как будто его дядя говорил за него.

Джордж Толан, личный слуга вице-адмирала сэра Грэма Бетьюна, стоял в углу двора гостиницы, пока карету подъезжали к сводчатому входу. Было раннее утро; слишком рано, подумал он, после долгого и почти неторопливого путешествия из Лондона.

Теперь всё кончено, и до Плимута осталось всего пятьдесят миль. Он взглянул на вывеску гостиницы: «Королевский Георг Эксетер», главный город графства Девоншир. Ему предоставили уютную комнату, как и положено слуге адмирала, хорошую еду и кровать размером с амбар. Возможно, он даже смог бы разделить её с кем-нибудь, если бы не внезапный приступ спешки у Бетюна.

Последний день в пути, но часть пути им предстояло проложить по проселочным дорогам. К тому же, это была суббота, и в Эксетере было особенно оживлённо: на одном конце города проходила ярмарка, а на другом — публичная казнь.

Он поправил свой нарядный синий сюртук и потопал ногами, чтобы восстановить кровообращение. Или, возможно, он, как и его хозяин, начал нервничать, не зная, как снова перенестись с суши на океан.

Он был в безопасности и не жаловался ни на работу, ни на человека, которому служил. Эта мысль постоянно терзала его. Не то чтобы страх; он видел его за последние двадцать лет, знал все его обличья или достаточно часто убеждал себя в этом, чтобы поверить. Кроме… Он посмотрел в сторону входа, на девушку, которая поливала водой небольшой садик. Она заметила его и улыбнулась. Если бы Бетюн решил продлить своё пребывание в отеле «Ройал Джордж», всё могло бы сложиться совсем иначе.

Несколько человек, проходивших по двору, взглянули на фигуру в синем мундире. Толан к этому привык. Невысокий, но очень прямой, с расправленными плечами, излучающий постоянную бдительность, которую он принимал как должное. Как солдат, могли бы подумать некоторые. Именно так Джордж Толан в тридцать девять лет и начал свою взрослую жизнь.

Он родился и вырос в старом городе Кингстоне на берегу Темзы, будучи единственным сыном бакалейщика, который, как он знал с самого начала, был пьяницей и хулиганом. Его мать боялась его приступов ярости, а юного Джорджа Толана так часто били, что он знал ненависть как свою единственную защиту.

Он до сих пор помнил тот день, когда всё изменилось. Отец выгнал его из лавки и отправил за пивом к одному из своих дружков-пьющих, неизбежно пригрозив тем, что его ждёт, если он затянет с этим.

И там, на рыночной площади, он увидел вербовочный отряд. Мальчик-барабанщик отбивал медленную дробь, крепкий сержант прибил плакат к двери конюшни, а в заключение молодой офицер произнёс короткую речь о чести и долге, а также о том, что Англии нужно, чтобы её сыновья добровольно пошли за барабаном.

Его отец так и не получил своего особого напитка, но в тот день шестнадцатилетний Джордж Толан отличился, и офицер вместе с сержантом похлопали его по спине в знак приветствия. В тот день он был их единственным добровольцем.

И, несмотря на муштру и марш-броски, грубый и зачастую жестокий юмор, а также ритуал полевых наказаний, юному Джорджу Толану это нравилось.

По мере того, как война со старыми врагами, Францией и её союзниками, продолжала расширяться и набирать обороты, жизнь Толана снова изменилась. С ростом численности флота ощущалась нехватка морской пехоты – костяка любого боевого корабля в ближнем бою, как на море, так и во время вылазок на берег. Они также служили дисциплинированной силой, которую можно было призвать для поддержания порядка в экипажах, состоявших в основном из людей, которых силой заставляли на борт кораблей Его Величества сражаться и, при необходимости, погибать без вопросов и протестов.

Часть полка Толана из Суррея была призвана во Флот Канала, в его случае – на старое двухпалубное судно, не сильно отличавшееся, как он полагал, от «Афины», которая вскоре станет флагманом Бетюна. После палаточных лагерей и строгих казарм повседневная жизнь сначала стала испытанием, а затем – настоящим соревнованием между морскими пехотинцами и переполненным миром кают-компаний.

Толан впервые увидел море, но, как и сам Корпус, он постепенно принял его.

Возможно, уже тогда он осознавал невидимые преграды, стоявшие между морскими пехотинцами и подавляющей массой матросов, стеснённых или нет, и разделявшие бак и квартердек. При делениях, или когда собирались люди, чтобы послушать, как капитан читает Военный устав, пока какого-нибудь беднягу раздевают и привязывают к решётке, чтобы получить порку, или когда их выставляли часовыми, чтобы охранять иссякающие запасы воды, или чтобы не допустить дезертирства, когда корабль находился в гавани или у берега. Только в бою, когда вражеский флаг развевался высоко у борта, а воздух был полон дыма, эти преграды рушились, и они становились одним целым.

И вот, всего двадцать лет назад, случилось невозможное, и вся страна охвачена шоком и страхом. Флот, который адмиралы и священники всегда называли нашим надёжным щитом от любой опасности, взбунтовался в Норе и Спитхеде. Вторжение французов ожидалось со дня на день, и Адмиралтейство было вынуждено слишком поздно смириться с тем, что ужасные условия, жестокие наказания и во многих случаях тираническая дисциплина обрушили на них.

Толан вспомнил об этом, слушая старого клерка в Адмиралтействе, того самого, что сражался под командованием Чёрного Дика на старой «Королеве Шарлотте» в Славное Первое июня, всего за три года до того, как вспыхнул мятеж. Сам Хоу служил в Адмиралтействе, но его справедливость и несомненная популярность всё ещё помнились теми же людьми с его старого флагмана, когда мятеж захватил его вместе со всеми остальными. Хоу и другим старшим офицерам пришлось проглотить свою гордость и вступить в переговоры с делегатами мятежников, и нечто гораздо более сильное, чем дисциплина и приказы флота, одержало верх. Многие офицеры были отстранены от должности, некоторые уволены со службы. Мятежники, применившие насилие как к офицерам, так и к товарищам по каюте, были наказаны, даже повешены. Порядок был восстановлен, и страна снова повернулась лицом к врагу по ту сторону Ла-Манша.