Адам позволил своему телу расслабиться, слушая приглушенные звуки корабля вокруг него и редкие глухие удары руля.

Четыре часа утра. И всё будет именно так: Монтейт стоял на вахте и следил за тем, чтобы получасовое стекло поворачивалось только тогда, когда через него пройдут последние крупинки. Никакого «подогревания стекла», чтобы сократить вахту для тех, кто на палубе. Он помнил, как ему самому велели это делать, когда он был похож на молодого Хотэма.

Он перевернулся и почувствовал, как корабль под ним оживает.

Медленно, неровно; ветер снова стих. Он взглянул на кормовые окна. Абсолютная тьма, но через несколько минут его разум полностью проснётся, и мрак рассеется.

Визит в штурманскую рубку. Последние расчёты на карте. Реальность. Он ощупал свои туфли, по одной ноге за раз. Боли не было. Люк Джаго или кто-то из его приятелей хорошо постарался, растянув ту, которая была слишком жёсткой.

«Господин Винсент передаёт вам своё почтение, сэр. Не желаете ли чего-нибудь освежающего?»

Он почувствовал, как палуба снова содрогнулась, услышал далекий скрип блоков.

«Думаю, нет. Похоже, у мистера Винсента есть другие, более срочные дела. Вам лучше пойти к нему».

Он услышал, как закрылась дверь. Хотэм унесёт всё это с собой в мичманскую каюту. Хорошее или плохое. Как и я когда-то.

Он направился на корму, его тело бессознательно наклонилось к палубе.

Сегодня он встретится с казначеем и обсудит свою жалобу на неудовлетворительное качество некоторых припасов. Кто-то другой, несомненно, расписался за них в Гибралтаре, пока он смотрел в сторону.

Две руки за наказание: мелкие проступки, с которыми Винсент справится. Снова артиллерийская учения. Вчера вообще не было возможности тренировать батарею левого борта; орудийные порты были почти затоплены, когда «Вперёд», живой и требовательный, накренился на противоположный галс.

Он смотрел на белые гребни волн под прилавком. Над водой уже виднелись первые проблески рассвета.

Завтра они снова бросят якорь в Гибралтаре. Что дальше? И чего они добились? Что-то нарушило привычный порядок – выпрыгнувшая рыба, а может, повар выбросил за борт объедки.

Он вспомнил взрыв, огромное количество обломков и ужасных фрагментов, которые последовали за этим. Не было никаких радостных возгласов или торжеств, только два корабля, приспускающие флаги. Как это в конечном итоге будет выглядеть в его отчёте? Будет ли это кого-нибудь волновать? Он подумал об их отплытии из Абубакра. Прибрежных судов было много, но они держались на расстоянии. Люди на пляже и вдоль мыса, другие – у батареи и её скрытой артиллерии. Друзья или враги? «Наутилус» стоял на якоре, раскинув тенты и пришвартовав шлюпки, но его капитан, должно быть, прекрасно осознавал потенциальную опасность. Даже сейчас многие из наблюдавших видели в нём не защитника, а захватчика.

Во время своего визита на «Наутилус» Адам чувствовал напряжение, царившее в его присутствии. Враги, сражавшиеся так много лет, победы слишком часто омрачались горем и трагедией.

Бывали моменты, когда тень прошлого отступала. Французский моряк протиснулся сквозь толпу товарищей и протянул обе руки.

«Мсье, вы спасаете наш корабль!» Он замолчал, смущенный или подавленный, или потому, что его английский уже исчерпал себя.

Но он сжал руки Адама в своих, и его лицо произнесло слова, ускользнувшие от него.

Их встреча была короткой. Маршан достал вино и два бокала, и они вместе произнесли тост, который так и остался невысказанным. Затем Маршан увидел его за бортом, где в двуколке сидел Яго, не убеждённый в таком проявлении дружбы.

Маршан отдал ему честь. И его последние слова: «Крепче вина, капитан Болито!» — до сих пор звучали в памяти Адама.

Он надел свой старый морской сюртук с потертыми и потускневшими эполетами и подошел к сетчатой двери.

На Скале должны были поступить новые приказы. Доставить донесения другой эскадре или сменить какой-нибудь военный корабль, нуждающийся в ремонте или капитальном ремонте. В этих водах сохранялась высокая бдительность, и всегда существовала вероятность местных восстаний, которые могли привести к возобновлению конфликта. Пираты, работорговцы и контрабандисты устанавливали свои правила вдоль этого бесконечного побережья. Другие, как и капитаны Маршана, видели в нём ворота в саму Африку, новый вызов. Империю.

Он вдруг вспомнил капитана сэра Джона Гренвилла, когда в последний раз видел его выходящим из этой каюты. Ваш приказ. Гренвилл познал тайны политики и дипломатии, и это стоило ему единственной жизни, о которой он когда-либо действительно мечтал.

Он услышал лязг металла и увидел капрала Королевской морской пехоты, поправляющего пальто, вероятно, пряча кружку с чем-то, принесённым для часового. Его застало врасплох неожиданное появление капитана.

«Доброе утро, капрал Дженкинс».

Он услышал, как тот крикнул что-то в ответ и стукнул каблуками.

Они не задавались вопросом о правильности или неправильности своего пребывания здесь.

Их жизнями были корабль и они сами.

Жаль, что многие высокопоставленные лица этого не помнили.

Он увидел темные очертания люка-компаньона, полоску облака, похожую на плывущий дым, и почувствовал ветер на щеке, когда переступил через комингс.

Усталость как рукой сняло. Всё было одинаково: волнительно, сложно. Когда он был мичманом, он слышал, как сэр Ричард говорил кому-то: «Если первое мгновение дня не взволновало тебя, ты больше не достоин командовать».

Вокруг и за его спиной вырисовывались фигуры вахтенных. Высокие тени бизань-парусов тянулись сквозь то же струящееся облако, реи крепко держались, чтобы удержать неуловимый бриз, изредка хлопая, но снова наполняясь достаточно, чтобы разбудить такелаж и матросов.

Винсент стоял у компасного ящика, его рубашка свободно болталась и расстёгивалась в тёплом воздухе. Рулевой всё ещё был неразборчив в предрассветном сумраке, но его глаза ожили в слабом свете, когда он взглянул на колышущуюся картушку компаса.

Второй рулевой выпрямил спину, увидев, что капитан снова встал рано.

Хотэм вернулся на свой пост возле маленькой скамьи с капюшоном, где были спрятаны его грифельная доска и ночной судовой журнал.

Адам взглянул на компас. Запад север. Неподвижно.

Он сказал: «Скоро станет достаточно светло».

Винсент был готов. «Я выделил двух хороших наблюдателей». Он взглянул прямо вверх. «Я поднимусь сам, сэр». Это прозвучало как вопрос.

«Сделай это, Марк. Мы могли его потерять».

Трудно было определить время, когда они поняли, что за «Онвардом» следят. Вероятно, вскоре после того, как они покинули якорную стоянку в Абубакре. Это была ещё одна шхуна, но с дополнительными марселями, что заметил вперёдсмотрящий. Как и «Наутилус» на пути к выходу, она держалась на расстоянии, если «Онвард» покажет хоть малейший признак смены галса.

Было замечено несколько небольших судов, но шхуна всегда сильно отставала от кормы, когда сменялась вахта.

В этих водах капитану судна было довольно обычным делом держаться рядом с военным кораблем, тем более теперь, когда большие флоты жили в мире и можно было меньше бояться остановки и обыска. Или чего-нибудь похуже.

Он наблюдал, как Винсент перегнулся через перила квартердека, чтобы окликнуть матросов внизу. Он считает, что я слишком осторожен.

Боялся, что это может повториться. Возможно, он был прав.

Он спустился к подветренной стороне. Маршан знал капитана шхуны, которая взорвалась, словно адское пламя, – человека в форме, которого Адам видел связанным и беспомощным, вероятно, уже мёртвым.

Маршан объяснил на своём тщательном английском: «У него на борту были свои люди, не только люди из Абубакра. Но с ним, должно быть, плыл и его юный сын. Они заставили бы его посмотреть, что они могут сделать с этим мальчиком. Но нельзя торговаться с дьяволом!» Он пожал плечами. «Или с судьбой».

Адам снова прошёл на корму и уставился на развевающийся марсель, едва сдерживающий ветер. Он увидел Винсента, взбирающегося на бизань-марс, его бледная рубашка отмечала его путь. И матрос обернулся, чтобы посмотреть на него, когда он спускался по бакштагу на палубу. Кто-то рядом пробормотал: «Вот он идёт! Думает, он молодой мальчишка!»