Когда вы нефтяной магнат, вы можете позволить себе столько ламп, сколько захотите.

Группа, которую мы видели в театре, собиралась там вечером на ужин среди богато украшенных портиков, с дымящимися факелами на ложах из листьев аканта. Каждые несколько минут появлялись мужчины на великолепных лошадях, рядом с позолоченными экипажами, в которых ехали их любимые жены. Я узнал много лиц из первых рядов театра. Между приходами и уходами я также заметил пастухов из процессии Парилия; возможно, они пришли туда, чтобы совершить обряд очищения конюшен, хотя мне казалось более вероятным, что это были актеры, приехавшие в город за дневным жалованьем. Среди них было несколько пастушек; у одной из них были удивительно проницательные карие глаза. В другое время я бы постарался придать таким глазам индивидуальность, но теперь я был ответственным будущим отцом. К тому же, мне никогда не нравились женщины с соломой в волосах.

Я представился швейцару. Гостеприимство Бетиса легендарно. Он попросил меня подождать, пока он сообщит своему хозяину о моём прибытии, и, поскольку весь дом был наполнен восхитительными ароматами еды, я пообещал себе, что, возможно, мне предложат пару вкусных блюд. Скорее всего, так и будет.

Всего было вдоволь; расписанные фресками стены буквально источали излишества. Однако вскоре я обнаружил, что жители Кордовы были столь же изысканны, как и римляне. Они умели оказать информатору заслуженное уважение… даже если он представлялся «служащим и соратником вашего соседа, Камило».

У «товарищей» в Кордубе мало общих прав: даже стакана воды нет. Более того, мне пришлось очень долго ждать, прежде чем меня кто-то заметил.

Наступала ночь. Я покинул город при свете дня, но первые звёзды уже мерцали над далёкими горами, когда меня привели к Аннею Максимусу. Я застал его беседующим с гостями на одной из террас, где, по традиции, вскоре должен был состояться пир под открытым небом, как и положено во время Парилии. Пастухи действительно жгли смесь серы, розмарина, соломы и ладана по крайней мере в одной из многочисленных конюшен поместья, чтобы дым очистил балки. В этот момент на подстриженном газоне сжигали кучи сена и соломы, а затем горстку совершенно измученных овец заставили пробежать сквозь пламя. Принадлежность к церемониальному стаду – тяжкий труд. Бедные животные весь день бежали рысью, и теперь им предстояло выдержать обряд очищения, в то время как люди следовали за церемонией, окропляясь ароматизированной водой и прихлёбывая молоко из своих мисок. Большинство мужчин не отрывали глаз от винных амфор, а женщины махали руками в тщетной надежде уберечь свои роскошные наряды от окуривающего дыма.

Слуги держали меня, почти скрывая за перистилем, и вовсе не для того, чтобы защитить от искр. Гости начали рассаживаться среди великолепных клумб для банкета, и наконец Анней подошёл поговорить со мной. Я заметил, что он раздражён. Не знаю почему; моё присутствие часто производит такое впечатление.

–О чем он?

– Меня зовут Дидий Фалько. Я прислан из Рима.

–Ты хочешь сказать, что ты родственник Камило?

«У нас есть определённые отношения...» Среди снобов и в чужой стране я без колебаний создавал видимость респектабельности, бесстыдно эксплуатируя семью своей девушки. В Риме я бы вёл себя сдержаннее.

«Я не знаком с ним лично», — выпалил Аннео. «Он никогда не решался приехать в Бетику. Но я, конечно, знаю его сына. Он был другом моих троих сыновей».

Я заметил некоторую резкость в упоминании Элиана, но, возможно, Анней говорил так обычно. Я выразил надежду, что брат Елены не доставил мне хлопот – хотя, честно говоря, я бы очень хотел, чтобы он так не поступал, – и что мой собеседник порадует меня подробностями своего поведения, которые я позже смогу использовать против него. Но Анней Максимус лишь проворчал.

– Я понимаю, что у вас дочь в беде... Какая самонадеянность!

Новости распространились быстро.

– «Благородную Елену Юстину, – спокойно ответил я, – следует описывать как храбрую, а не как отважную».

Аннео с интересом посмотрел на меня:

–И вы тот самый человек, о котором идет речь?

Я скрестила руки. На мне всё ещё была тога, которую я не снимала весь день. Здесь никто не утруждал себя поддержанием столь формального наряда; провинциальная жизнь имеет свои преимущества. Вместо того чтобы сделать меня более цивилизованной, мой чрезмерный дресс-код смущал меня и заставлял чувствовать себя почти оборванной; к тому же на тоге было несмываемое пятно по нижнему краю и несколько дырок от моли.

Аннеус Максимо смотрел на меня как на торговца, который появился с жалобой в неподходящий момент.

– Меня ждут гости. Скажи, чего ты хочешь!

– Мы с вами уже знакомы, Ваша честь.

Я делал вид, что наблюдаю за летучими мышами, порхающими в свете факелов над головами ликующих посетителей. На самом деле я наблюдал за Аннеем. Возможно, он заметил. Он казался умным человеком. Иначе и быть не могло: аннеи не были деревенщинами.

-Ага?

— Учитывая вашу репутацию и положение, Ваше Превосходительство, я буду говорить откровенно. Недавно я видел вас в Риме, во Дворце Цезарей, в качестве гостя частного клуба под названием «Общество производителей оливкового масла Бетики». Большинство его членов не владеют оливковыми рощами и не производят масло, и лишь немногие из них родом из этого региона.

провинции. Однако общепризнанно, что на том ужине обсуждалась тема оливкового масла в Испании. И цели, преследовавшиеся в ходе этой беседы, весьма туманны…

–То, что вы подразумеваете, ужасно!

«Это реалистично. В каждой провинции есть свой картель. Но это не значит, что Рим может мириться с манипулированием ценами на оливковое масло».

Несомненно, Ваша Светлость понимает, какое влияние подобное событие окажет на экономику Империи.

«Пагубный эффект», — согласился он. «Но этого не произойдёт!»

Ваша светлость – выдающийся человек. В вашей семье были и Сенека, и поэт Лукан. Позже Нерон спровоцировал два насильственных самоубийства: Сенеку, потому что тот был слишком смел в своих речах, и Лукана, которого якобы обвиняли в заговорах. Что ж, ваша светлость, полагаю, то, что случилось с вашими родственниками, не заставило вас ненавидеть Рим, не так ли?

«Рим — это больше, чем Нерон», — ответил он, не споря с моим замечанием об обнищании семьи.

– Ваша честь могла бы занять место в Сенате; ваше финансовое положение дает вам на это право.

–Я предпочитаю не переезжать в Рим.

– Некоторые скажут, что это гражданский долг.

– Моя семья никогда не уклонялась от своих обязанностей. Кордуба – наш дом.

–Но место, где надо быть – это Рим!

«Я предпочитаю жить скромно в своём городе, посвящая себя своему делу». Сенека, наставник Нерона, славился своим строгим стоицизмом и остроумием, но его потомок не унаследовал их.

Максимус просто показался мне напыщенным. Производители оливкового масла в Бетике всегда вели честную торговлю. Утверждать обратное — просто возмутительно.

Я тихонько усмехнулся, не обращая внимания на легкую угрозу.

«Если существует заговор, я здесь, чтобы раскрыть виновных. Полагаю, что, как дуовир и законный торговец, я могу рассчитывать на вашу поддержку, Ваша Светлость...»

«Конечно...» — заявил хозяин вечеринки и решительным жестом дал понять, что собирается вернуться к жареному мясу на открытом воздухе.

–И ещё кое-что… На том ужине была танцовщица из наших мест. Вы её знали?

– Нет. – Аннео с удивлением отреагировал на вопрос, хотя, конечно, ему пришлось бы отрицать какую-либо связь с ней, если бы он знал, что она сделала.

«Рад это слышать», — холодно ответил я. «Она разыскивается за убийство. И…»

Почему Его Светлость так поспешно покинул Рим?

Анней пожал плечами:

«Семейные проблемы...», — сказал он.

Я сдался; конкретных результатов не было, но я чувствовал, что кого-то взъерошил. Анней сохранял чрезмерное спокойствие. Если он был невиновен, то, должно быть, чувствовал себя более оскорблённым, чем показывал. Если он действительно ничего не знал о заговоре, он должен был быть гораздо более взволнован, обнаружив, что таковой может существовать. Он должен был быть озадачен. Или же он должен был яростно отреагировать на возможность того, что кто-то из высоких гостей за его столом в тот вечер предал высокие и строгие моральные нормы, которые, как он только что провозгласил, регулировали торговлю Бетики. Он должен был показать свой страх, что они оскорбили Рим.