Фактически, он избавил меня от необходимости начинать диалог.

– Хочешь, я расскажу тебе о Квинсио? – мрачно заметил он.

–Я бы не хотел вас беспокоить…

«Нет-нет, — Оптато начинал горячиться. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, как отец лишил меня всего, как я страдал и как сын радовался!»

–Это то, что произошло?

Оптато глубоко вздохнул. Моё спокойствие тоже его расслабило.

-Конечно, нет.

«Я так и думал», — заметил я. «Если бы речь шла о вопиющем акте коррупции, вы бы его не потерпели, и другие бы вас поддержали. Какое бы давление на вас ни оказывала семья Квинсио, чтобы заставить вас уйти, вы, должно быть, считали, что, по крайней мере формально, закон на их стороне».

«Не мне судить, что произошло», — заявил арендатор. «Знаю только, что я был беззащитен. Всё было сделано очень тонко. У меня осталось, и я до сих пор чувствую, глубокое чувство несправедливости… но я не могу доказать, что что-то было сделано неправильно».

– Неужели семья Квинсио наконец решила избавиться от вас?

«Они хотели расширить свою ферму. Самым простым и, безусловно, дешёвым способом было выселить меня с земли, которую моя семья обрабатывала на протяжении поколений, и оставить её себе. Это избавило их от необходимости покупать больше земли».

Это избавило их от необходимости расчищать и засаживать землю. Я не имел права жаловаться. Я был издольщиком, и если бы я дал им повод, они имели право расторгнуть договор.

–Но было ли это жестоко и сделано ли это в плохом смысле?

«Отец был в Риме. Сын расправился со мной. Старик не знает», — Оптато пожал плечами, всё ещё почти не веря своим ушам. «Молодой Квинцио Куадрадо видел, как я ушёл с кроватью, инструментами и солонкой… И он так и не понял, что он со мной сделал».

«Вы называете его молодым, — хрипло сказал я, — но они поставили его во главе всех финансовых дел этой провинции. Он не ребёнок».

«Ему двадцать пять лет», — напряженным голосом сообщил Оптато.

«Да, именно! Только что…» Куадрадо обеспечил себе квесторство как можно раньше. «Мы находимся в кругах, где уважаемые молодые люди не склонны ждать. Они хотят получить свои почести прямо сейчас… а потом будут накапливать всё больше!»

– Этот мальчик – яркая звезда, Фалько!

Возможно, где-то у кого-то есть острая стрела и рука, достаточно сильная, чтобы сбить его с ног.

Оптато не тратил энергию на такие мечты.

«Моя семья была арендаторами, — повторил он, — но мы сами так решили. Мы были людьми обеспеченными. Когда я покинул землю, я не был в отчаянном положении. На самом деле, — добавил он довольно оживлённо, — всё могло быть гораздо хуже. Мой дед и отец всегда помнили о нашем положении, поэтому каждая вилка сена, которая нам принадлежала, была внесена в список. Каждое ярмо, каждый плуг и каждый межевой знак. Каждая корзина для сыра. Это доставляло мне определённое удовлетворение».

–Квадрадо пытался спорить о том, что вы можете взять с собой?

– Он хотел это сделать. Я хотел, чтобы он попробовал…

– Это было бы воровством. Подобное могло бы разрушить его публичный имидж.

– Да, Фалько. Мальчик был слишком умён, чтобы сделать что-то подобное.

–Значит, он умный?

-Конечно.

Эти мальчики — сверкающие звезды, которые идут по жизни, уничтожая других людей, они всегда такие.

Мы направились к грядке, где я осмотрел нежные ростки.

Каждый из них рос в углублении, сохранявшем влагу, под защитой ветрозащиты из мешков с эспарто. Оптато лично руководил этим процессом, хотя, естественно, у него на поместье были и другие работники, включая некоторых его собственных рабов. Тем временем

Мы были там; он поливал свои драгоценные побеги водой из бочки, лаская их листья и сетуя на поникшие. Видя его волнение, я понял, какую скорбь он, должно быть, испытывал, потеряв землю, на которой рос. Это не улучшило моего мнения о семье Квинсия.

Я догадался, что он хочет от меня избавиться. Оптато был очень вежлив, но ему уже было по горло. Он проводил меня обратно в дом, церемонно, словно хотел убедиться, что я ушёл. По пути мы остановились, чтобы осмотреть несколько хозяйственных построек, в том числе одну, где в амфорах хранились оливки для домашнего потребления, приправленные различными приправами для сохранения на зиму. Пока мы разглядывали сложенные товары, случилась беда. Спустя несколько мгновений мы добрались до небольшого сада перед главным зданием, как раз когда Елена пыталась поймать Нукс. Собака в экстазе побежала к нам.

У него в зубах было что-то, что я принял за веточку.

Но мы оба сразу поняли, что это на самом деле. Я пробормотал проклятие. Оптато дико закричал. Он схватил метлу и начал размахивать ею, пытаясь ударить животное. Хелена вскрикнула и отступила.

Сдержанно протестуя, я сумел схватить виновницу за шиворот, и одним прыжком мы оба оказались вне досягаемости Оптато. Резким ударом по морде я вырвал трофей у Накс. Она завершила своё преступление, выскользнув из моих рук, и, оказавшись на земле, начала прыгать, лаять и умолять меня бросить ей этот предмет, чтобы она могла за ним погнаться. Ни за что!

Оптато побелел. Его худое тело одеревенело.

Он едва мог говорить, настолько он был зол, но с усилием сумел сказать:

– Фалько! Твоя собака уничтожила черенки на грядке!

Это все, что мне было нужно.

Елена схватила Нукс и увела ее подальше от наших глаз, чтобы отругать.

Я вернулся в опустошённый питомник, а Оптато следовал за мной по пятам. На самом деле, Нукс сломал только одно дерево и повалил несколько других.

«Извините, собака любит гоняться за чем-нибудь. Особенно за большим. В Риме она известна тем, что пугает виноторговцев, когда они развозят вино».

Амфоры разбросаны по домам. Проблема в том, что она не готова остаться без присмотра в загородном доме…

Быстро зачерпнув землю боковиной ботинка, я заметил, что ущерб был гораздо меньше, чем мог бы быть. Нукс копал, но большинство ямок не задели саженцы. Не спрашивая, я нашёл спасённый черенок и положил его обратно. Оптато смотрел на меня с яростью. В моей голове проносились две мысли: с одной стороны, я ожидал, что он вот-вот выхватит черенок из моих рук; с другой – я знал, что он сопротивляется, словно собака заразила его сокровище.

Я удалил повреждённые листья, проверил ствол на наличие повреждений, снова выкопал посадочную яму, нашёл опорный колышек и надёжно вбил его в саженец, как учили меня в детстве дед и двоюродный дед. Если Оптато и удивился, что римский горожанин умеет это делать, то виду не подал. Его молчание было таким же бесстрастным, как и его лицо. Не глядя на него, я подошёл к бочке с водой и взял кувшин, которым он пользовался всего несколько минут назад. Осторожно вернул растение на прежнее место и полил его.

«Он немного ослаб, но, думаю, он просто обижен». Я поправил ветровое стекло, сел и посмотрел Оптато в глаза. «Мне очень жаль, что так произошло. Давай посмотрим правде в глаза. Вчера вечером мы были чужими; теперь всё изменилось. Можешь считать меня бездумным, капризным и разрушительным городским пижоном. А тебя я могу назвать неуравновешенным, сверхчувствительным иностранцем, да ещё и жестоким к животным». Он поднял подбородок, но меня это не впечатлило. «Но теперь мы можем отбросить наши опасения и уклончивость: я расскажу тебе о неприятной политической сути работы, ради которой я, собственно, и приехал сюда, а ты», — добавил я чётко и твёрдо, — «дашь мне честную оценку того, что не так с местным сообществом».

Оптато начал рассказывать мне, в каком саду Аида я могу отправиться, чтобы зарыть свои корни.

– Прежде всего, – продолжал я дружелюбным тоном, – возможно, мне следует предупредить вас, что я приехал в Кордубу, чтобы расследовать два дела: одно, связанное со скандалом на нефтяном рынке… и другое, убийство.

21 век

Ему удалось заставить Оптато замолчать, что было немалым достижением. Когда молчаливый человек решает разразиться возгласами негодования, его обычно не остановить. Но на тихом, залитом солнцем склоне холма, среди вечного величия оливковых деревьев, слово «убийство» звучит особенно громко.