Она снова встала. Теперь она стояла слишком близко к краю озера, её ноги в сандалиях были почти в воде. Волны намочили подол её платья. От её резких движений волны даже оторвали подол её длинного плаща на несколько дюймов.

Я хотел спросить, знает ли она, кто совершил убийство. Но остановился. По выражению её лица я понял, что Веледа что-то заметила. Я оглянулся. К нам по берегу, неторопливо, но целеустремлённо, шла Елена Юстина: Елена, моя жена, сестра бывшего римского любовника Веледы, которая всегда её очень опекала.

XLIX

Как всегда, как только Елена подошла достаточно близко, наши взгляды встретились, и я улыбнулся в знак приветствия. Иакинф следовал за ней, довольный собой в роли телохранителя, но двух других наших спутников, Альбии и Клаудии, не было видно. «Закончили?» — «Неудовлетворительно». — «Клаудия?» — «Жду у кареты. Немного расстроена». Я не видел причин для этого, если только Клаудия Руфина не раздражалась тем, что жрецы в храме отказались отдать Веледу на растерзание разъярённой невесте Юстина. Тем не менее, было очень удобно избежать конфронтации с Веледой на этом деликатном этапе. «Альбия осталась с ней. Кто твой друг, Марк?» — «Представься — Веледа, это моя жена, Елена Юстина». Елена подошла прямо к ней и церемонно пожала руку. — «Я надеялась познакомиться с тобой. Ты меня понимаешь?»

«Я говорю на вашем языке!» — провозгласила Веледа тем сокрушительным тоном, которым она любила хвастаться своим знанием латыни. Меня это впечатлило в первый раз. Теперь же они с Ганной переигрывали. «Кажется, я знала твоего брата», — заявила жрица воинственным тоном.

При этих словах Елена неожиданно наклонилась вперёд, обняла другую женщину и поцеловала её в щёку, словно они были сёстрами. Веледа выглядела испуганной. «Тогда спасибо тебе за то, что, я знаю, ты сделала пять лет назад, чтобы вернуть мне моих двух мужчин».

Освободившись от объятий, Веледа лишь пожала плечами. От этого движения её плащ разлетелся. Теперь я увидел, что под ним на ней была римская одежда. В ушах были проколы, но серёжек не было. Если ей пришлось продать свои сокровища, это было хорошо. Я хотел, чтобы она осталась без средств к существованию. На её тонкой шее не сверкали никакие украшения – хотя я заметил амулет из мыльного камня с вырезанным на нём магическим глазом.

Я знал это. Мне его подарил дружелюбный интендант из Ветеры, который пожалел меня за мою самоубийственную миссию в Свободную Германию. Позже я повесил эту вещь на шею Юстинусу, когда он один отправился к жрице в башню. Он вернулся живым, хотя амулет не защитил его от несчастий. Наш юный герой нёс с собой потерю, куда бы он ни шёл после той ночи. Я всегда думал, что он отдал этот мистический знак в знак любви. Теперь я в этом убедился. Веледа, вероятно, носила его с тех пор по той же причине.

Елена наблюдала за мной; она видела, как я разглядываю украшение Веледы.

Она, как всегда, быстро повернулась к жрице и задала прямой вопрос: «Ты вернёшься с нами в Рим?» «А у меня есть выбор?» — резко спросила Веледа. Елена сохраняла терпение, её тон был вежливым и с оттенком сухого юмора.

«Ну, знаешь, тебе придётся отказаться от полёта. У тебя выбор: либо...

Приходите с радостью, и пусть мы вам поможем, если сможем, или пусть мой муж очень бережно отнесёт вас обратно. Вы, наверное, знаете, что, несмотря на его обаяние и чуткость, он невероятно практичен. Марка Дидия не остановят ни протесты жрецов, ни женские крики.

«Полагаю, это усилило бы его чувство собственной значимости», — усмехнулась Веледа, поддерживая общий юмор. Я не мог понять, зародилась ли между этими женщинами дружба, хотя знал, что они оценивали друг друга как достойных соперниц. «Чем вы можете мне помочь?» Для женщины-загадки Веледа могла быть довольно прямолинейной. «Я, правда, не знаю», — призналась Елена, всегда откровенная. «Но я обещаю попробовать». «Она хороша?» — спросила меня Веледа с оттенком искреннего веселья в глазах.

«Превосходно. Можете быть уверены, что она найдёт для вас самую выгодную сделку на рынке, если такая возможность вообще есть. Но, полагаю, вы понимаете, насколько мрачно всё это выглядит».

«О да!» — ответила Веледа унылым тоном. «Я знаю, что происходит. Когда великолепный Верцингеторикс был схвачен и доставлен в Рим Юлием Цезарем, его пять лет держали в глубокой яме, а потом выставили напоказ, высмеяли и казнили».

«Грубо», — сказал я. «Но разве ты не признался мне, что римский легат, захваченный вашими людьми, изначально был предназначен вам в дар, а на самом деле умер ужасной смертью — его пытали, задушили и утопили в болоте?» Патовая ситуация.

Веледа промолчала. «У генералов всё ещё есть свои триумфы», — сказал я ей.

«Ваши перспективы мрачны. Симон, козёл отпущения за войну в Иудее, погиб на Капитолии всего несколько лет назад, чтобы приумножить славу Веспасиана». «Клеопатра и Боудикка по-своему обманывали ваши толпы», — напомнила мне жрица.

«Не жди, что я принесу тебе гадюк в корзине с инжиром». «Ты знаешь Рутилия Галлика?» — спросила она. «Он жаждет славы и высокого положения. Он вторгся в Германию Либера и захватил меня в плен, чтобы моя гнусная смерть обеспечила ему достойную жизнь». «Я знаю его. Очевидно, он завысил свои ожидания относительно личной награды. Когда я его встретила, он был посредственностью».

«Я ничего плохого не сделала», — сказала Веледа, не интересуясь ни Рутилием, ни моей оценкой его. «Я сражалась за свой народ. Я ненавижу Рим за то, что он украл нашу землю и наше наследие».

Елена согласилась и выразила своё сочувствие. «Ваше общество так же прекрасно, как наше. До того, как Рим навязал себя материковой Европе, Кельтская империя процветала так же, как наша сейчас. У вас было великолепное искусство, искусная обработка металла, сеть дорог, золотая монета…» Мы, естественно, стремились к золоту. Они могли сохранить своё натуралистичное искусство; мы предпочитали воровать дизайнерские идеи у Греции. Наши великие люди хотели, чтобы их жирные лица сверкали на золотых деньгах. «Вы вели торговлю по всему миру», — продолжала Елена. Таков был наш стиль в интервью; она была терпимой и справедливой, я же — грубияном. «Вы были нравственным, цивилизованным народом с богатой духовной культурой, где уважали женщин, детей, стариков, больных и обездоленных…»

хорошо заботились…» В то время как мужчины были пьяными хвастунами, известными как тем, что затевали драки, так и тем, что падали духом или беспорядочно разбегались ещё до окончания войны. «Вы вправе спросить, — сказала Елена, — почему наша нация должна иметь преимущество? И у меня нет объяснений». «Есть», — спокойно ответил я. «Смотри правде в глаза, Веледа. Сейчас наше время». «Ты уже говорил это, Фалько». «И ты мне не поверил. Но с тех пор, как я слышал, бруктеры, ваше племя, восстали против вас. И вот вы здесь, пленник в чужой стране, больной, без гроша в кармане, без поддержки, в бегах — и отчаянно нуждаетесь в помощи. Ваше единственное счастье в том, что есть два человека, которые оба вам многим обязаны, и которые предлагают вам помощь».

Веледа отошла от воды озера, которая продолжала кружиться вокруг подола её юбки. Она отряхнула одежду, отводя мокрую ткань от лодыжек. Подбородок её был поднят. «Мне даровано убежище».

Я рассмеялся. «А как с тобой обращаются наши дорогие священники? — Держу пари, они тебя ненавидят».

Возможно, они посчитали себя обязанными принять вас, просто потому, что однажды, согласно легенде, Диана предоставила комнату в Тавриде кучке бездомных амазонок.

Но поверьте мне, ваши претензии уже шаткие. Когда Император попросит жрецов выдать вас, они это сделают. Не говорите мне, что это нарушит правила святилища. Единственное правило, которое имеет значение, будет таким: Император пообещает построить здесь новый храм или театр, и тогда жрецы обнаружат, что у них нет совершенно никаких угрызений совести по отношению к вам.

Конечно, это означало, что если бы мне удалось заманить Веледу обратно в Рим по ее собственному желанию, это сэкономило бы Веспасиану стоимость пожертвования нового храма.