Модный – он уже был известен среди них как чудак – но он был уверен, что его диплом и скрупулезность в работе с документами обеспечат ему продвижение по службе до определённого уровня. Он не хотел занимать должность, на которой, выражаясь языком его места работы, от него ожидали бы разработки политики; он хотел сделать карьеру на самом высоком уровне, на котором, выражаясь тем же языком, политика воплощалась в жизнь. В своих самых частых мечтах о себе в возрасте тридцати пяти лет и позже он был редактором публикаций в ведомстве, где проработал шесть из восьми лет своей государственной службы. На этой должности он отбирал и редактировал для публикации отчёты, статьи, фотографии и диаграммы, предоставленные лесниками, техническими специалистами и учёными по всей Виктории. Иногда он поручал сотрудникам своего офиса уезжать далеко от Мельбурна. Сам он почти никогда не покидал Мельбурн. Пройдут годы, и стеклянная витрина в его кабинете будет заполнена образцами выпусков журнала « Наши леса» , которые он редактировал . На каждой обложке был изображён вид с воздуха на лесистые холмы или горы, поляну, просеку, тропинку или дорогу в лесу, а иногда и отдельное дерево. На одной из обложек наверняка будут изображены почерневшие после пожара деревья. Он с удовольствием поправит посетителя, когда тот скажет, что он, редактор, наверняка видел немало лесов в своё время. Он будет гордиться тем, что является экспертом, понимающим свой предмет на расстоянии.
Одной из причин, по которой он не хотел быть разработчиком политики, было то, что он предполагал, что такой человек будет тратить днём ту же энергию, которую он, главный герой, тратил вечером и хотел продолжать использовать. Всякий раз, когда он не читал или не писал, чтобы получить определённый балл по предмету, который в тот момент изучал в университете, он старался быть гельветинцем, и ожидал, что это занятие займёт большую часть его свободного от работы времени до конца его трудовой жизни. Ещё в детстве он перестал надеяться вновь увидеть в своём воображении пейзажи места, которое впоследствии считал Истинной Гельвецией, и ещё ребёнком он узнал, в какой стране мира когда-то была выпущена почтовая марка со словом « Гельвеция» . Тем не менее, слово «Гельвеция» часто приходило ему на ум в последующие годы. Хотя иногда за этим словом он видел смутные очертания крутых, поросших лесом гор с глубокими травянистыми долинами среди них, под Гельвецией он в разное время подразумевал множество других мест.
До определенного вечера, о котором будет сказано ниже.
В этом абзаце его попытки стать гельветинцем были всего лишь продолжением поисков того, что он раньше называл драгоценным знанием. Он продолжал эти поиски, в основном заглядывая в книги, но иногда и пытаясь писать стихи.
В тот вечер, о котором я уже упоминал, он, как это часто случалось, дошёл до того, что признался себе, что никогда не напишет стихотворение, которое было бы пригодно для публикации в каком-либо из периодических изданий, куда он иногда посылал свои стихи. Среди слов, в которых он сам себе в этом признался, было и выражение о том, что нет места, где его стихи могли бы быть опубликованы. Слово « место» на несколько мгновений застряло у него в голове, и впоследствии оно показалось ему наиболее близким объяснением того, почему в конце этих нескольких мгновений он решил, что стал бы опубликованным поэтом, если бы жил в Гельвеции.
Вскоре после того, как он принял вышеупомянутое решение, он решил, что является жителем Гельвеции (и, конечно же, публикуемым поэтом этой страны), пока сидит за письменным столом и пишет стихи. Вскоре после этого он снова решил, что является гельветом, пока думает о себе как о поэте или думает о каком-либо слове или фразе из своих стихов. Вскоре после этого он снова решил, что любой образ, возникающий в его сознании, когда он пишет какое-либо слово или фразу стихотворения или когда он потом читает такое слово или фразу, является образом человека, места или вещи в Гельвеции.
Он начал писать стихи каждый вечер. Он относился к ним даже более бережно, чем прежде, понимая, что каждая строка, едва он считал её законченной, становилась частью нового тома одного из выдающихся поэтов Гельвеции.
Он писал свои гельветские стихи по вечерам в те дни, когда наблюдал за упомянутой ранее молодой женщиной, но иногда откладывал их, чтобы изучать карты, взятые из коллекции библиотеки отдела, где он работал. Карты представляли собой подробные карты района, где жили родители молодой женщины, как она ему однажды сказала, когда он разговаривал с ней как коллега.
Район, по-видимому, состоял из равнин с холмами на юге — теми же холмами, которые покрывают большую часть Джиппсленда, — а на севере располагались первые из гор, которые покрывают большую часть восточной и северо-восточной Виктории.
Однажды субботним днём зимой двадцать седьмого года своей жизни он сидел с молодой женщиной, упомянутой в предыдущем абзаце, в зелёной брезентовой палатке, называемой личной ложей, на ипподроме Муни-Вэлли. Оттуда они могли видеть широкую долину, по которой протекал ручей Мони-Пондс-Крик, хотя он и был скрыт от них за ипподромом. За исключением большого зелёного прямоугольника ипподрома, большая часть долины и всё, что они могли видеть по её склонам, были плотно закрыты старыми домами северных пригородов Мельбурна. Когда он и молодая женщина смотрели на ипподром из своей личной ложи, они смотрели в сторону горы Данденонг, далеко на востоке, но не могли видеть дальше дальней стороны долины, где протекал ручей и находился ипподром.
Вот уже несколько недель он каждый погожий день сидел или гулял с ней по несколько минут в саду возле их конторы. Его удивляло, насколько он спокоен в её обществе. Он подумал, что это, возможно, потому, что сам постарел на пять лет с тех пор, как в последний раз подходил к молодой женщине. Но он подумал и о других возможных причинах: он ещё не влюбился в образ её лица, хотя часто видел его в своём воображении; она была на пять лет моложе его; время от времени он думал о себе как о поэте Гельвеции.
Сначала он пригласил её пойти с ним на скачки на ипподром Сэндаун, недавно построенный рядом с тем же ипподромом, о котором упоминалось ранее, но она сказала, что уже должна вернуться к родителям в выходные, когда в Сэндауне должны были состояться скачки. Его не смущало, что пришлось отложить их первую поездку. Её частые возвращения на ферму родителей говорили ему, что в Мельбурне у неё нет парня, и он представлял, как она проводит выходные на молочной ферме в Джиппсленде, в компании только родителей и сестёр.
Более чем через полгода она рассказала ему, что, по её словам, в некоторые выходные, когда она гостила в Джиппсленде, встречалась с мужчиной, который был почти на десять лет старше её. Мужчина управлял фермой отца и впоследствии унаследовал её. Мужчина и его родители много лет дружили с её родителями. Мужчина проявлял к ней интерес с тех пор, как она четыре года назад окончила школу, и приглашал её на свидание всякий раз, когда…
порвала с подругой. Та молодая женщина, которая позже рассказала об этом главному герою, никогда серьёзно не интересовалась фермером. Она всегда надеялась встретить в Мельбурне мужчину, который мог бы поговорить с ней о гораздо большем, чем фермер. Она перестала встречаться с фермером, как только убедилась, что он, главный герой, серьёзно к ней заинтересован. Когда она сказала фермеру, что больше не будет с ним встречаться, он ответил, что собирается в ближайшем будущем сделать ей предложение, но это не изменило её решения.
Днём в ложе Муни-Вэлли он рассказал ей, что его отец и мать были детьми фермеров из района, где преобладали ровные, поросшие травой пастбища, занимавшие большую часть юго-запада Виктории и простиравшиеся вплоть до некоторых мест, где западные пригороды Мельбурна уже давно были построены, и, можно сказать, доходили до ручья Муни-Пондс-Крик, так что он, главный герой, и она, молодая женщина, могли бы сидеть в этот момент на восточной оконечности родных равнин и смотреть в сторону ручья, где они наконец-то заканчивались. Она рассказала ему, что район Джиппсленда, где у её отца была молочная ферма, был преимущественно ровным и травянистым, но она помнит, как в детстве жила среди крутых и голых зелёных холмов в районе на юге Джиппсленда, который был покрыт лесами, пока не прибыли первые поселенцы и не вырубили все деревья. Она рассказала ему далее, что ее отец поселился в преимущественно ровном районе, где он сейчас живет, в начале 1950-х годов, когда этот район был превращен в то, что тогда называлось зоной солдатских поселений, где большие поместья были разделены на небольшие фермы, орошаемые оросительными каналами.
