Когда в конце одного из уроков он сказал ей, что в следующую субботу вечером впервые пойдет со своей девушкой на танцы, она велела ему веселиться и получать удовольствие.
За первые десять минут, проведенных на первом приходском танцевальном вечере, он понял, что его уроки были пустой тратой времени и денег. Толпа оставила для танцев лишь овальную площадку вместо прямоугольника, так что он сразу забыл всё, чему его учили о полуповоротах и четвертях поворотах.
Он ещё больше смутился оттого, что ему пришлось стоять так близко к партнёрше и не было возможности смотреть вниз на свои или её ноги. Ни одна из мелодий, исполняемых оркестром, не имела такого простого ритма, как те, что учительница проигрывала ему на своём портативном проигрывателе. В свой первый вечер на танцах он танцевал только со своей девушкой, её сестрой и с подругой каждой из них, и с каждым из них он станцевал только по одному танцу, и он чувствовал…
каждая из его партнёрш изо всех сил старалась ему помочь, но он понимал, что его действия нельзя назвать танцем. Он без умолку разговаривал с каждой из партнёрш, чтобы отвлечь её и себя от того, что происходило ниже уровня их талии. Когда объявили о начале прогрессивного танца, и он понял, что ему придётся танцевать с десятками незнакомых молодых женщин, он вышел из зала и минут десять бродил в темноте.
В последующие годы он с трудом верил, что досидел до конца не только первого танца, но и пяти других. На последнем, который он посетил, он был не менее некомпетентен, чем в начале. Он танцевал почти всегда с одними и теми же партнёршами, спотыкаясь или шаркая в трансе смущения и всё время что-то им бормоча. Он всегда выходил на улицу до начала амбарных танцев и был благодарен своей девушке и её сестре за то, что они ни разу не сказали ему потом, что разминулись с ним во время прогрессивных амбарных танцев. Даже долгие часы, которые он проводил сбоку от зала, не приносили облегчения. Он чувствовал себя обязанным всегда выглядеть тихо довольным, на случай, если девушка или её сестра взглянут на него из толпы. Когда кто-то из них стоял или сидел рядом с ним какое-то время, он подозревал, что она просто жалеет его, или же он чувствовал себя виноватым за то, что лишает её того удовольствия, которое, как он полагал, человек получает от умения танцевать.
На пятом балу, который он посетил, он впервые танцевал с новой партнёршей. В каждом из дальних углов зала расположилась одна из двух групп, которые он про себя называл «Холостяками» и «Девичьими девами». Участники каждой группы были старше среднего возраста в зале, некоторым холостякам или старым девам было лет под тридцать. Он завидовал холостякам, большинство из которых, казалось, знали друг друга и им было о чём поговорить.
Некоторые холостяки, казалось, никогда не танцевали и, тем не менее, не стыдились этого.
Ещё более заметной, чем возраст старых дев, была их невзрачность. Сначала он думал, что старые девы тоже неуклюжи в танцах, но когда одну из них приглашали танцевать, что иногда случалось, она, казалось, была не менее искусна, чем любая из постоянных танцовщиц. Его часто трогал вид старых дев. Стоя и наблюдая за танцовщицами, переступая с ноги на ногу и пытаясь сохранить полуулыбку на лице ради своей девушки, он мог, по крайней мере, делать вид, что ему не хочется танцевать. Никто вряд ли поверит, что
Старые девы предпочитали не танцевать и недавно отклонили приглашения потенциальных партнёров. На многих из них была та же неловкая полуулыбка, которую он чувствовал на своём лице. Он старался не попадаться на глаза ни одной старой деве. Он считал жестоким давать ей хоть какую-то надежду, что он пригласит её на танец. Но на пятом танце, и на шестом, он несколько раз танцевал с одной из старых дев.
Его девушка знала многих из присутствующих в зале. Она разговаривала с молодой женщиной лет двадцати пяти, а то и больше, и он стоял рядом с ними, когда заиграл оркестр, и его девушка пошла танцевать с кем-то, с кем обещала. Он и женщина продолжали стоять вместе. Он надеялся, что она вернётся в уголок старых дев, где он часто её видел, но она пригласила его на танец, и он слишком боялся отказаться. Несмотря на свою глупость во многих вопросах, он не предполагал, что старая дева питает романтический интерес к восемнадцатилетнему юноше. Она казалась ему юной тёткой, и он понял, что она выступает в роли своего рода советчицы и мудрой старшей сестры для его девушки и ещё нескольких молодых женщин. Ему следовало бы чувствовать себя непринужденно с ней после того, как она сказала ему, когда они только начали танцевать, что в зале слишком много народу для того, чтобы танцевать по правилам, и затем переставила её ноги так, что он мог ходить по залу любым шагом, не касаясь ни одного носка её туфель, тогда как он никогда раньше не пытался сделать больше трёх-четырёх шагов, не наступив на носок или подъем своей партнерши. Ему следовало бы чувствовать себя непринужденно, но ему не понравилось, как она назвала его девушку милой юной девчонкой; старая дева, казалось, намекала, что его девушка слишком молода и мила, чтобы докучать такому странному человеку, как он сам.
Он дважды танцевал с незамужней женщиной в тот вечер, когда она впервые пригласила его на танец, и некоторое время сидел с ней на месте посередине между холостяками и незамужними женщинами. На следующем танце, месяц спустя, он пригласил её на танец вскоре после того, как танцевал первый танец, как всегда, со своей девушкой. Старая дева ему всё ещё не нравилась. Он всё ещё подозревал, что она собирается дать ему какой-то неприятный совет. Он даже несколько раз думал, что его девушка могла подстроить под него подружку, чтобы та могла передать ему какое-то послание, которое его девушка не решалась передать. И всё же ему было гораздо комфортнее шаркать ногами с ней, чем глупо стоять у…
сбоку зала. Он даже начал ненадолго замолкать, когда они с незамужней женщиной бродили вместе. И в эти минуты молчания он даже начал думать о будущем, как обычно, находясь рядом со своей девушкой: например, о том, что попросит свою девушку после того, как она обручится с ним, никогда не требовать, чтобы он посещал места, где главным развлечением были танцы, или, может быть, попросит её после того, как они обручатся, провести несколько часов с ним наедине в гостиной её дома, когда никого нет, и научить его азам этого загадочного искусства танца.
На каждом танце, который он посещал, одна или несколько пар падали на пол. В медленном, водоворотном движении плотной толпы танцоров происходили какие-то едва заметные изменения; две-три молодые женщины вскрикнули; пары по всему залу перестали танцевать и посмотрели в сторону шума. Только те, кто стоял ближе всего к упавшим, знали, сколько их упало и кто они. Он, главный герой, поскольку почти никогда не был в толпе танцоров, видел лишь несколько пар, с трудом поднимавшихся на ноги или которым помогали подняться. Когда на первом танце, который он посетил, произошло первое падение, он ожидал услышать взрывы смеха, но зрители редко смеялись. Напротив, люди вокруг упавших были сочувствующими, серьёзными и даже, как ему казалось, несколько смущёнными. Его самого всегда беспокоило сходство между танцами и половым актом, и когда он впервые заметил пару, расцепившую объятия на танцполе, а затем вставшую на ноги с раскрасневшимися лицами среди зевак, которые, казалось, хотели выкинуть из головы увиденное, он молился, чтобы его никогда не увидели лежащим на какой-нибудь молодой женщине на полу переполненного зала в приходе его подруги.
Он всегда был уверен, что падение было вызвано кем-то, кто был далеко впереди него и старой девы, но никто никогда не упоминал об этом после, и он так и не узнал, считала ли его девушка его хоть как-то ответственным за падение. Он упал недалеко. Какая-то другая пара, уже падающая, смягчила падение старой девы, а она, будучи его партнёршей и находясь прямо перед ним, когда те, кто падали, в свою очередь, смягчила его собственное падение. Он, казалось, упал с очень короткого расстояния и вскоре снова встал. И всё же, он, кажется, помнил, что наклонился вперёд на какое-то время.
