(В течение нескольких месяцев, в течение которых он навещал свою девушку в Данденонге, он чувствовал, что мог бы написать страницу за страницей о своих собственных чувствах в то время, но не более нескольких предложений, сообщающих о том, что она сказала или сделала.)
Если он разговаривал с ней или с кем-то из её семьи, и если она, казалось, его слушала, то, по крайней мере, он не был расстроен, хотя, возможно, и беспокоился, что она не поняла его последний рассказ или аргумент так, как ему хотелось. Но если ему приходилось молчать с ней, как это случалось, когда они сидели в кино почти каждую неделю, или если они были просто двумя молодыми людьми среди толпы молодёжи, как на церковных танцах каждый месяц, то он начинал бояться показаться ей всего лишь чиновником низшей инстанции и ожидал, что она скоро устанет от его общества. Он считал, что его отличает только то, что он видит в своём воображении. В глазах того, кому ничего не рассказывали о многочисленных пейзажах и перспективах, которые он постоянно видел, он не представлял интереса. Он знал, что одевается уныло, даже бедно. Он не занимался спортом. Он не слушал рок-н-ролл. Он не ходил на пляж летом. Он ничего не знал об автомобилях. Хотя он иногда смотрел телевизор, изображения менялись слишком быстро, или его мысли блуждали, и он редко помнил потом, что видел.
Он никак не мог понять сюжеты фильмов, которые они с девушкой смотрели каждую неделю. То ли он думал о чём-то, что сказал ей недавно, и о том, как она могла неправильно это истолковать, то ли о том, что ему придётся сказать ей, когда они выйдут из кинотеатра. Или же он с ужасом ждал появления на экране первой сцены, где мужской и женский персонажи выражают друг другу свою любовь словами или обнимаются и целуются.
Всякий раз, когда они с ней проходили последние несколько сотен шагов от автобусной остановки до ворот её дома после выхода из киноавтобуса, и всякий раз, когда они проходили то же расстояние по дороге домой с церковных танцев, он держал её руку в своей. Всю свою последующую жизнь он ни разу не рассмеялся и даже не улыбнулся ни одному устному или письменному замечанию, которое, казалось бы, имело целью высмеять или принизить чувства молодых людей друг к другу. Если бы он когда-нибудь стал писателем, он бы никогда не написал о каком-либо молодом человеке, как бы намекая, что его или
ее любовь, как он или она это называла, к тому или иному молодому человеку значила не меньше, чем любое душевное состояние любого человека, который уже не молод.
Короче говоря, он до конца жизни верил, что то, как он пожимал руку своей девушке в определенные вечера, когда они с ней пробирались по гравийной дорожке на окраине Данденонга, который в то время становился самым дальним пригородом Мельбурна в сторону Джиппсленда, и то, как она позволила его руке найти свою руку, и как она позволила своей руке лежать в его руке, пока они не дошли до ворот её дома, было, по меньшей мере, равнозначно любым другим событиям, произошедшим в жизни любого другого человека в мире при его и её жизни. Сидя рядом с ней в кино, он готовился к тому моменту, когда позже вечером протянет ей руку. Их держание за руки было одной из немногих тем, о которых он никогда бы не заговорил с ней, хотя, идя рука об руку, он говорил с ней на другие темы. Он надеялся в кино, что она, сидя рядом с ним, с нетерпением ждёт, когда он возьмёт её за руку позже вечером, и надеялся, что он поймёт, что она понимает: они пришли в кино только потому, что поход в кино – одна из немногих возможностей для молодого человека без машины и молодой женщины, чьи родители хотели, чтобы она всегда была в толпе молодёжи, когда бы она ни выходила с парнем субботним вечером в месте, которое из провинциального городка превращалось в столичный пригород. И пока он так надеялся, он увидит на экране кинотеатра первую из сцен, которых так боялся.
На протяжении каждой из многочисленных любовных сцен, которые он смотрел, сидя рядом со своей девушкой (он ни разу не предложил ей взять себя за руку в кино), он жалел, что не набрался смелости сказать ей потом, что никогда не ожидал, что она бросится в его объятия, едва узнав его, как того ожидали от американских женщин; что он не поддастся своей страсти (используя термин, излюбленный католическими философами и теологами), прежде чем не объяснит ей всё до последней детали. Его беспокоили даже жесты мужчин и женщин в любовных сценах: их вздохи, пристальные взгляды, сжатые руки. Ему хотелось, чтобы молодая женщина рядом с ним знала, насколько сложным было его отношение к ней и насколько необычным был он сам, что…
он никогда не мог выразить себя такими средствами, как вздохи и стоны.
На теневой стороне дома, где он иногда смотрел на картину человека в лесу Джиппсленд, под крышей из темно-зеленой решетки рос древовидный папоротник. В какой-то момент каждого своего визита в дом он останавливался в тени решетки, касаясь листьев папоротника или поглаживая волосатый ствол. Однажды он был на полпути вдоль дома по пути к папоротнику, когда увидел старшую из своих кузин (ей тогда было около девятнадцати лет), стоящую в тени папоротника и смотрящую в лицо молодому человеку, который недавно стал ее женихом. Это был последний год 1940-х, и мало у кого из молодых людей были автомобили. Он часто видел молодые пары, обнимающие друг друга, в переулках или парках, но всегда в темноте. Его кузина и её молодой человек стояли всего в нескольких шагах от него в свете дня, затенённые лишь решёткой и листьями папоротника, и не подозревали, что он за ними наблюдает. Он стоял там, ожидая узнать в ближайшие мгновения о поведении мужчин и женщин в личной жизни больше, чем он узнал из всех прочитанных книг и размышлений. Затем двое в своём тенистом углу обнялись и поцеловались, но лишь, как он заметил, подражая тому, что видели в американских фильмах, и он на цыпочках удалился, чувствуя себя смущённым за них.
Даже спустя несколько месяцев после того, как он в последний раз видел ту, с которой встречался несколько месяцев, он не мог вспомнить ничего, кроме названий фильмов, которые они смотрели вместе. Он помнил на всю оставшуюся жизнь многое из того, что приходило ему в голову в кинотеатре, но почти всё, что проходило перед его глазами, было для него утрачено.
Аналогично, из часов, которые он проводил на церковных танцах один вечер в месяц, он на всю оставшуюся жизнь запомнил только чувство невыразимой тоски и смущения.
Он и его девушка, вместе с её сестрой, которая всё ещё не была помолвлена, и её парнем, выходили из дома его девушки. Её мать стояла у входной двери, пока они не выходили за ворота. Она звала их веселиться и развлекаться. Он всё ещё надеялся, пока она не заходила в дом и не закрывала за собой дверь, что она крикнет ему, что заметила за последний час, что он выглядит неважно; что его девушка скажет ему, что она…
заметил то же самое; и что его девушка и ее мать могли бы вместе убедить его не идти на танцы в тот вечер, а остаться с родителями своей девушки в их гостиной, посмотреть телевизор и поговорить.
Каждый месяц, по мере приближения дня танцев, он репетировал речь своей девушке, в которой говорил ей, что не хочет занимать её общество и мешать ей знакомиться с другими молодыми людьми её возраста; что он намерен в будущем проводить её до дверей приходского зала в вечер танцев и зайти за ней после окончания танцев, а оставшееся время провести с её родителями. От произнесения этой речи его удерживала уверенность в том, что он не заслуживает изысканного удовольствия вернуться к ней домой с её рукой в своей, если сначала не претерпит мучений от посещения танцев.
Когда он и его девушка ещё встречались в поезде по дороге из школы, и она упомянула, что любит танцевать, он тихонько начал брать уроки танцев в большой комнате на втором этаже торгового центра рядом со школой. Он продолжал занятия почти полгода и платил немалые деньги женщине средних лет, которая занималась с ним по полчаса неделю за неделей. Похоже, она была единственным учителем в студии, как она это называла, а он, похоже, был её единственным учеником. Она не требовала от него держать её в привычном объятии танцоров; они держались на небольшом расстоянии друг от друга, положив руки друг другу на плечи. На вид ей было лет сорок или пятьдесят, и он мог чувствовать себя с ней более расслабленно, хотя она не раз говорила ему, что он трудный ученик.
