Те же священники и учителя никогда не стеснялись говорить об аде или чистилище и наказаниях, которым подвергались обитатели этих мест, но не стеснялись рассуждать о радостях рая. Ребёнку, который спрашивал о прославленном счастье обитателей рая, вполне могли ответить, что души на небесах вечно довольствуются созерцанием Блаженного Видения. Этот термин, как я узнал в детстве, теологи использовали для обозначения зрелища, которое человек видел, когда видел Всемогущего Бога.
Несмотря на то, что мне было очень любопытно узнать, чем наслаждаются души на небесах и что иногда видели великие святые во время молитвы или медитации, меня нисколько не интересовало увидеть Самого Бога. Я пишу это со всей серьёзностью. Я никогда не стремился к встрече с Богом или к общению с Ним сверх необходимого. Я верил в Него; мне нравилось принадлежать к организации, которую я считал Его Единой Истинной Церковью; но у меня не было ни желания встречаться с Ним, ни вести с Ним беседу. Меня гораздо больше интересовало место, где обитал Бог, чем Само Божество.
Большую часть своего детства я мог лишь надеяться, что когда-нибудь увижу небесные пейзажи. Я был гораздо более уверен, что однажды мельком увижу некоторые из этих пейзажей во время горячих молитв или медитаций. И, конечно же, я мог заранее представить себе то, что надеялся увидеть в будущем. Небесные пейзажи были освещены светом, исходящим от Самого Бога. Вблизи своего источника этот божественный свет обладал почти невыносимой яркостью, но в дальних небесных сферах, где я чувствовал себя как дома, он сиял безмятежно, хотя и не беспрерывно, так что небо над пейзажами иногда казалось небом ранним летним утром в мире, где эти детали воображались, а иногда – небом в полдень поздней осени в том же мире. Сами пейзажи были отнюдь не сложными. Я довольствовался тем, что сочинял свои небесные пейзажи.
простирая все дальше и дальше на задний план простые зеленые холмы, некоторые из которых с несколькими стилизованными хохолками на вершинах, которые я любил рассматривать на картинках в самых первых моих иллюстрированных книгах; создавая бледно-голубой ручей, вьющийся между некоторыми холмами; размещая на том или ином склоне холма фермерский дом, несколько коров или лошадей, а за одним из самых дальних холмов — церковную шпиль или часовую башню мирной деревни.
Человек, вообразивший себе описанные выше пейзажи, вряд ли мог удовлетвориться созерцанием лишь деталей, предназначенных для младенцев, да он и не был. Мой взгляд на пейзажи внешних небесных сфер всегда сопровождался утешительным знанием того, что небеса простираются бесконечно. Мой взгляд на панораму зелёных холмов был лишь введением в место, вмещающее в себя всё, даже все невообразимые места. Вскоре простая зелёная сельская местность сменится неизведанными пейзажами. И ещё более воодушевляющим, чем только что описанное знание, было определённое чувство, которое я часто испытывал, исследуя то немногое, что я до сих пор представлял себе.
Описанное выше чувство было ощущением, что меня сопровождает и наблюдает не столько человек, сколько присутствие. Это присутствие, несомненно, было присутствием женщины. Иногда я представляла себе, что мы с этим присутствием – всего лишь дети, договорившиеся стать парнем и девушкой. Иногда, хотя я сама была ещё ребёнком, я представляла себе, что мы с этим присутствием – взрослые и жена и муж. Иногда я представляла себе лицо этого присутствия, иногда даже одежду, которую оно носило, или те несколько слов, которые оно мне говорило. В основном я была довольна самим ощущением присутствия этого присутствия: ощущением того, что мы с ней – участники договора или соглашения, которое связывало нас тесно, но не могло быть выражено словами. Хотя в детстве я никогда бы не задала себе такого вопроса, сейчас мне приходит в голову спросить вымышленного ребёнка, главного героя этой части этого произведения, что, по его мнению, было самым желанным из вероятных удовольствий, которыми он мог бы насладиться в своём воображаемом раю. Конечно, легко задать вопрос вымышленному персонажу, но получить ответ от него – неслыханно. Тем не менее, я полагаю, что должен здесь высказать своё убеждение, что если упомянутый выше главный герой способен ответить на упомянутый выше вопрос, то его можно представить отвечающим на то, что он больше всего хотел бы обнаружить в отдалённом районе
пейзажи, упомянутые ранее, место, в котором он и его сопровождающее присутствие всегда могли поселиться.
Если бы это художественное произведение представляло собой более традиционное повествование, читателю здесь можно было бы сказать, что вводная часть, начавшаяся в пятнадцатом абзаце перед этим, подошла к концу, и что я, рассказчик, собираюсь продолжить повествование о событиях воскресенья, когда главный герой этого произведения прогуливался с отцом, увидев за час до этого на Ферме бледного и полноватого молодого человека, первого из поселенцев в Чужеземье, которого увидел главный герой. Вместо этого читатель уверяется, что ничего существенного в течение оставшейся части только что упомянутого воскресенья не произошло, и тот же читатель также уверяется, что следующий абзац и многие последующие будут содержать не повествование об отдельных событиях, а краткое изложение их значения и многого другого.
Пока я был на Ферме, я задавал мало вопросов о заселении Внешних земель, но внимательно слушал, когда житель Фермы или гость из Внешних земель говорил что-либо о поселении на крайнем северо-востоке штата.
Даже годы спустя мне все еще удавалось узнавать подробности от того или иного родственника моего отца.
Автор упомянутой ранее статьи, похоже, считал, что поселение на юго-востоке Виктории было старейшим или даже единственным в своём роде. Оно было основано в тот год, когда я жил на Ферме, и к тому времени Аутлендс существовал уже как минимум год. Я слышал о другом таком поселении, основанном в конце 1940-х годов. Эти поселения вряд ли были конкурентами, но я подозреваю, что поселенцы на юго-востоке, лица многих из которых я видел на упомянутой иллюстрации, могли бы быть названы преимущественно представителями рабочего класса, тогда как Аутлендеры – преимущественно представителями среднего класса. Я также подозреваю, что Аутлендеры хотели бы называться группой католических интеллектуалов. Мой отец называл их длинноволосыми, исходя из своего убеждения, что мужчины, окончившие университет, носят волосы длиннее, чем другие, менее разумны и менее ловки в работе руками.
На следующий день после того, как я впервые встретил Чужеземца и узнал кое-что о заселении Чужеземья, я зашёл далеко в высокую траву между заброшенными фруктовыми деревьями на Ферме и основал поселение
Моё собственное. Я думал, что моё поселение будет называться так же, как и поселение, которое меня вдохновило, но для удобства я буду называть своё поселение в дальнейшем «Грасслендс».
Основатель поселения Грасслендс никогда не встречал ни одного ребёнка или взрослого, который был бы менее искусен в изображении предметов посредством рисунка, живописи или лепки. Другие дети часто смеялись, и даже учителя улыбались, глядя на искажённые изображения и неуклюжие предметы, которые будущий основатель Грасслендс создавал на уроках изобразительного искусства и ремёсел. Те же дети и учителя хвалили эссе и рассказы, которые будущий основатель писал на уроках сочинения на английском языке. В день, когда он готовился основать своё поселение, от основателя можно было бы ожидать, что он прибегнет к своим писательским способностям и составит подробное описание поселения и поселенцев. Но основатель знал, что ему гораздо больше стоит опасаться, если его записи обнаружат кто-то из взрослых на ферме, чем если кто-то из этих взрослых наткнётся на его модель в траве. Основатель знал, что его произведения будут отражать то, что поселенцы видели внутри себя, живя в поселении, и, следовательно, то, что он, писатель, видел внутри себя, пока писал.
Итак, поселение Грасслендс было основано не как сюжет для литературного произведения, а как модель или игрушка. А поскольку основатель был не слишком умелым мастером, он не смог построить из превосходной глины северных пригородов Мельбурна ничего, кроме грубого куба или трапеции, которая впоследствии растрескалась на солнце. Животными в загонах поселения стали камешки. Сами поселенцы были раздвоенными веточками, найденными среди ветвей фруктовых деревьев.
