Мои собственные воображаемые миры до этого располагались каждый на острове той же формы, что и Тасмания, которая была единственным подходящим островом, который я знал.
Жители этих миров были преданы крикету, австралийскому футболу или скачкам. Я рисовал подробные карты, показывающие расположение спортивных площадок и ипподромов. Я заполнял страницы цветными иллюстрациями футбольных игроков многочисленных команд, цветных кепок крикетных команд или шелковых полей для скачек. Я потратил так много времени на подготовку этих предварительных деталей для каждого из моих воображаемых миров, что мне редко удавалось дойти до расчета результатов воображаемых футбольных или крикетных матчей или воображаемых скачек.
Я уничтожил или потерял все страницы с указанными выше подробностями, но иногда в течение года, предшествовавшего моему приезду на Ферму, я чувствовал особую тоску и хотел, чтобы моя взрослая жизнь была настолько спокойной, а мой будущий дом был настолько тихим и редко посещаемым, чтобы я мог провести большую часть своей жизни, записывая подробности воображаемого мира в сто раз более сложного, чем тот, который я до сих пор себе представлял.
Казалось, люди на ферме не читали газет, хотя сегодня я уверен, что Нанки и Исправившийся Игрок наверняка просматривали результаты и отчеты о матчах по крикету летом.
Возможно, они прятали газету от детей или вырезали спортивные страницы, а остальное сжигали. Когда в первый день на Ферме я спросил Нанки, где находится газета, он сказал, что жители Фермы не особенно интересуются событиями в светском мире. Выражение Нанки «светский мир» даже тогда, в первый день, вызвало у меня приятное ощущение, что я нахожусь внутри мира, который другие считали единственным миром.
После того, как Нанки ответил на мою просьбу принести газету, он отвёл меня к книжным полкам в главной комнате «Фермы». Он сказал, что я могу читать любую книгу из его так называемой библиотеки, при условии, что я сначала попрошу его одобрить выбранную мной. Я увидел имена таких авторов, как Чарльз Диккенс и Уильям Теккерей, на некоторых из ближайших книг и спросил Нанки, есть ли в библиотеке современные книги. Он указал на полку, где стояли многие произведения Гилберта К. Честертона и Хилари Беллока.
На следующий день после того, как Нанки показал мне библиотеку, я присмотрелся к книгам повнимательнее. Когда он вернулся домой в тот день из государственной школы, где преподавал, я спросил его, могу ли я прочитать книгу из старших классов.
полка: книга, на корешок которой я часто заглядывал в тот день. Название книги было «Пятьдесят два размышления на литургический год» .
Как только я увидел вышеупомянутое название, я, вероятно, впервые сделал две вещи, которые с тех пор делал много раз: сначала я представил себе содержание книги, единственной известной мне деталью было ее название; и затем извлек из своего воображения гораздо больше, чем позже извлек из заглядывания в текст книги.
Напоминаю читателю, что действие этого произведения происходит в 1950 году. В том году, и ещё много лет спустя, слово «медитация» обозначало лишь малую часть того, что оно стало обозначать позже. В том году, когда я собирался прочитать упомянутую выше книгу, в Мельбурне, несомненно, находилось несколько учёных или чудаков, знавших что-то о медитации, практикуемой в так называемых восточных религиях, но ни Нанки, ни я не знали о существовании этих учёных или чудаков.
Единственный вид медитации, о котором он или я знали, — это упражнение, придуманное Игнатием Лойолой, основателем Общества Иисуса: попытка медитирующего человека как можно яснее вспомнить то или иное событие, описанное в одном из четырех Евангелий, а затем поразмышлять над поведением и словами Иисуса из Назарета, описанными в связи с этим событием, а затем испытать определенные чувства в результате размышления и, наконец, принять определенные решения на будущее в результате этих чувств.
Спустя тринадцать лет после того, как я попросил разрешения прочитать вышеупомянутую книгу, я очень хотел, чтобы моей девушкой стала некая молодая женщина, работавшая в одном букинистическом магазине в центральном деловом районе Мельбурна. Пока я так беспокоился, я каждое субботнее утро заходил в книжный магазин и проводил час или больше, рассматривая полки, прежде чем купить ту или иную книгу, а затем пытался завести с молодой женщиной, пока она продавала мне книгу, разговор, который убедил бы её в том, что я молодой человек, одевающийся и ведущий себя заурядно, но в глубине души видящий сокровенные картины, описания которых в ближайшем будущем станут текстами одного за другим художественных произведений, которые сделают его знаменитым. Независимо от того, могу ли я утверждать, что эта молодая женщина стала моей девушкой, я могу сказать, что мы с ней, как гласила поговорка, проводили вместе несколько недель, и в течение этого времени она иногда рассказывала мне о том, что видела.
Внутренне это было связано с тем, что она читала одну за другой книги, а я часто описывал ей то, что предвидел как содержание одного за другим моих художественных произведений, которые впоследствии будут опубликованы. В одном из этих произведений, как я и обещал девушке, будет персонаж, вдохновлённый ею. По прошествии нескольких недель, упомянутых в предыдущем предложении, девушка переехала жить в другой город, и с тех пор мы с ней больше не встречались и не переписывались. Однако из газет я узнал, что эта девушка впоследствии стала известной писательницей, хотя и не писательницей. Позже эта девушка стала гораздо более известной писательницей, чем я, и за год до того, как я начал писать это произведение, была опубликована её автобиография. Один человек, читавший автобиографию, сказал мне, что ни один отрывок в ней не упоминает меня. Тем не менее, публикация автобиографии знаменитой женщины, которая когда-то была той девушкой из букинистического магазина, напомнила мне, что я всё ещё не сдержал данное мною обещание. Я имею возможность познакомить вас с этой молодой женщиной и, таким образом, сдержать данное ей обещание по той причине, что одна из книг, купленных мной в магазине, где она работала, была копией той самой книги, на прочтение которой я хотел получить разрешение Нанки, как сообщалось выше.
Я купил книгу и дал понять молодой женщине в магазине, что загляну в неё, поскольку она всё ещё была верной католичкой, и я хотел, чтобы она поверила, что я не утратил интереса к религии и даже что она могла бы вернуть мне определённую степень веры в католичество, если бы стала моей девушкой. Абзац, заканчивающийся этим предложением, конечно же, является частью художественного произведения.
После того, как я спросил у Нанки, можно ли мне прочитать упомянутую ранее книгу, он улыбнулся и сказал, что медитации — занятие не для мальчиков.
Затем он напомнил мне, что пришло время нашего ежедневного крикетного матча. В него играли каждый вечер Нанки и его сын, с одной стороны, и Исправившийся Игрок и я, с другой. Мы бросали теннисный мяч подмышкой на мощёной площадке возле бывшей молочной фермы, соблюдая сложные местные правила, определяющие количество очков, начисляемых при попадании мяча в ту или иную высокую траву в саду.
Хотя я ничего не знал о нехристианских видах медитации, я уже в одиннадцать лет достаточно слышал или читал о некоторых великих святых Церкви, чтобы знать, что эти люди видели больше в своем сознании
Во время молитвы или медитации они воспринимали это скорее как иллюстрации к евангельскому сюжету. Я слышал или читал, что некоторые великие святые иногда впадали в транс или переживали духовные переживания. Ни один священник, монах или монахиня, насколько я знаю, никогда не предлагали своим прихожанам или ученикам во время молитвы делать что-то большее, чем просто обращаться к одному из Лиц Святой Троицы, Пресвятой Девы Марии или к тому или иному святому. В детстве я чувствовал, что мои священники и учителя чувствовали себя неловко, когда их спрашивали о видениях или необычных религиозных переживаниях.
