Описание в предыдущем абзаце сильно упрощает метод автора, используемый для проведения скачек. Скачки, проводимые по описанному выше методу, едва ли напоминают какие-либо скачки в мире, о которых я сижу и пишу статьи на страницах автора. В скачках, проводимых по описанному выше методу, лидерство постоянно менялось бы, как и большинство других позиций. В серии скачек, проводимых таким образом, аутсайдеры ранга и фавориты с низкими коэффициентами побеждали бы с одинаковой частотой. За оставшееся мне короткое время могу лишь сообщить, что автор с самого начала предвидел необходимость корректирующих устройств, которые будут сочетаться с оценкой зашифрованных текстов. Главным из них является система резервирования, позволяющая ему сохранять в резерве для любой лошади внезапное увеличение её общего количества очков. Так, лошадь, идущая пятой в середине скачек и внезапно получающая большое количество очков, исходя из выделенных ей букв, может удерживать свою позицию ещё некоторое время, пока ей не понадобится резервирование. Автор также предоставляет каждому стартующему забегу банк, пропорциональный его коэффициенту на ринге ставок, причём фавориты получают гораздо больше, чем аутсайдеры. Это, конечно же, сделано для того, чтобы фавориты и аутсайдеры выигрывали примерно одинаковый процент забегов, как и в мире, где я пишу это предложение.
У автора есть название для его метода определения победителей забегов, основанного на книгах, взятых из библиотек. Всякий раз, когда он проводит забег, используя подробный метод, описанный в предыдущих абзацах, он представляет себя расшифровывающим некий текст. В те годы, когда он участвовал в первых нескольких тысячах забегов в Новой Аркадии, он иногда интересовался той или иной книгой, страницы которой открывал наугад и расшифровывал, а иногда начинал читать отрывки из неё. Со временем он обнаружил, что чтение такой книги мало что даёт. Вместо того чтобы читать в общепринятом смысле слова, он расшифровывал книгу в своём
В голове: буквы, слово за словом, выстроенные вертикально, и представление стремительного движения лошадей. Полагаю, автор не читал ни одной книги почти тридцать лет. Он всё ещё просматривает некоторые книги или заглядывает в указатели некоторых книг в поисках имён последних двухлеток в Новой Аркадии, но когда он сегодня выходит из библиотеки с книгой в руках, которую собирается расшифровать, удовольствие, которое он испытывает, сжимая в пальцах большую часть книги, исходит от мысли о ней как об источнике выстраивания группы на дальней стороне дистанции в стипль-чезе на две с половиной мили в Лимингтоне (население 40 000 человек; главный город на северо-западе Новой Аркадии) или о скоплении участников на повороте на прямую в скачках на милю в соответствии с возрастом в парке Киллетон в Бассете (население 300 000 человек; столица Новой Аркадии).
Автор всегда жил рядом с библиотекой, но, выйдя на пенсию и переехав в Н., он больше не сможет каждую неделю возвращаться домой с охапкой книг. Он уже начал готовиться к пенсии, покупая книги. Новые книги были бы слишком дороги, даже если бы он захотел их купить, поэтому он просматривает полки букинистов. Больше всего он ценит книги, которые я бы назвал романами викторианской эпохи. Он любит эти книги, как я легко понимаю, за обилие текстов. Несколько глав из романа Джорджа Мередита или Энтони Троллопа могут вызвать в его памяти целые скачки где-нибудь в Новой Аркадии, включая такие последствия, как то, что на следующий день у какой-то лошади появятся признаки травмы, или что какой-то владелец благодаря своему успеху сможет купить дорогого годовика для будущих скачек.
Но автор ценит не только многословность этих книг, но и то качество, которое, по его словам, он находит в самой прозе. В примечании, которое я не могу назвать понятным, он, по-видимому, утверждает (я, так сказать, перевёл его примечание; он не использует грамматических или литературных терминов, расшифровываемые книги для него – всего лишь набор слов), что обилие реалистических деталей в викторианских романах придаёт образам скачек, которые они вызывают в его воображении, непревзойдённое богатство и яркость. Если моя интерпретация его примечания верна, то его метод декодирования текста, безусловно, должен быть сложнее, чем я до сих пор описывал. Если он просто преобразует буквы алфавита в числа в соответствии с фиксированной шкалой, как может…
Могут ли подробности его рас каким-либо образом зависеть от того, что большинство читателей назвали бы темой расшифровываемых им текстов?
И это не единственная загадка авторского метода. В другом примечании он, по-видимому, утверждает нечто похожее на утверждение Гюстава Флобера о том, что он мог слышать ритмы своих ненаписанных предложений на страницы вперёд. В этом примечании автор, по-видимому, утверждает, что слышит многократный стук лошадиных копыт в любом тексте, на который смотрит, и что из всех видов прозы (я снова перевожу его) викторианский роман лучше всего способен передать медленное развитие к безумной кульминации, свойственной скачкам. Опять же, я подозреваю, что его декодирование, как он это называет, сложнее, чем я до сих пор представлял.
Когда автор выйдет на пенсию, он сможет подробно отслеживать все скачки в Новой Аркадии и согласовывать календарь этого места с календарём мира, содержащего город N. Но до тех пор ему придётся продолжать подробно отслеживать определённые скачки и просто определять результаты всех остальных скачек. Он определяет результат только одной скачки, используя метод, который он называет «выпотрошением» текста. Метод «выпотрошивания» текста гораздо проще декодирования. Он начинает «выпотрошивать» текст, просматривая только то, что большинство людей назвало бы отрывками цитируемой речи. Он называет эти отрывки « почтовым спамом» . Как и при декодировании, слова, подлежащие выпотрошению, пишутся вертикально рядом с кличками лошадей, участвующих в скачке. Шкала числовых эквивалентов, используемая при «выпотрошении», отличается от шкалы, используемой при декодировании. Я пока не понял разницы между этими двумя шкалами, но подозреваю, что шкалу для метода «выпотрошивания» можно назвать грубой и неутончённой. Его единственная цель — определить порядок финиша в конце гонки. От него не требуется предлагать какие-либо постепенные разворачивания событий или множественные возможности, предлагаемые методом декодирования. В этом вопросе, как и во многих других, я подозреваю, что автор прячется за показной простотой. Использование им цитируемой речи таким образом, похоже, высмеивает цель авторов, использующих её в своих произведениях.
Такие писатели, как он, по-видимому, утверждает, полагают, что лучшая художественная литература — самая реалистичная; что лучшая проза — это устная речь. (Викторианцы использовали цитируемую речь так же часто, как и более поздние писатели, но он, похоже, по какой-то причине более терпим к ним — возможно, потому, что речь в викторианских романах кажется современным читателям слишком формальной или слишком сложной, чтобы быть реалистичной.)
Другой писатель, не я, мог бы задаться вопросом, зачем автору страниц в портфеле пришлось так усердно изобретать копию того, что ему уже было доступно: зачем ему было выдумывать ипподромы Новой Аркадии, если он мог бы купить себе скаковую лошадь и смотреть её по субботам в Моубрее или Элвике. Меня всегда интересовало то, что обычно называют миром, но лишь постольку, поскольку это даёт мне доказательства существования иного мира. Я никогда не писал художественных произведений с единственной целью – понять то, что я мог бы назвать реальным миром. Я всегда писал художественные произведения, чтобы убедить себя в существовании иного мира. И всякий раз, когда я читал художественное произведение, которое казалось мне достойным прочтения, независимо от того, был ли автором этого произведения я сам или другой человек, я всегда читал его с целью убедить себя в том, что за пределами мира, предложенного в произведении, может существовать иной мир, даже если этот иной мир предполагался только такими отрывками в произведении, как сообщение о прочтении рассказчиком текста, который он не мог понять, или о сне персонажа, о котором в тексте не сообщается.
