Сегодня в своем экземпляре той же книги я нашел то, что, как мне кажется, соответствовало отрывкам, которые мне показывали в доме из вагонки.
...выражение, свойственное красным цветам, бесконечно варьируется в степени и является всегда наиболее выражены в тех оттенках цвета, которые ближе всего к самые красивые оттенки кожи...
Синий цветок ассоциируется, сознательно или нет, с синим цветом кожи человека. глаз; и поскольку цветочный синий во всех или почти во всех случаях чистый и красиво, это как самый красивый глаз...
Женщина рассказала мне, что большинство людей на протяжении всей жизни сохраняют память о нежной коже и любящих глазах своих матерей. Я вежливо выслушал, но не поверил женщине. Я разглядывал листья бегонии, потому что связывал зелёный и красный цвета с водой и рыбой.
На другой день женщина показала мне другую книгу. Позже я узнал, что это была «Язык цветов» с иллюстрациями Кейт Гринуэй, изданная (без даты) издательством «Frederick Warne and Company» в Лондоне и Нью-Йорке. Женщина сказала, что в этой книге я могу найти то, что она назвала значением моих любимых цветов. Тогда книга меня не заинтересовала, но месяц назад, увидев её экземпляр, я стал искать два…
Растения, которые я назвал на некоторых из этих страниц. Рядом с сиренью я прочитал : Первые эмоции любви. Рядом с тамариском я читаю: «Преступление».
Прожив несколько дней в доме из вагонки, я понял, почему отец называл наших родственников религиозными маньяками.
Жители дома из вагонки пять лет назад были среди основателей утопического поселения в горах между реками Кинг-Ривер и Брокен-Ривер. Когда я был в доме из вагонки, поселение в горах переживало не лучшие времена, и некоторые основатели уехали, но почти каждую неделю по пути в дом заезжал новый член – молодой человек или молодая женщина.
Я думал, что эти люди далеки от религиозных маньяков. Если бы это было возможно, я бы и сам отправился в горную общину. Она представлялась мне пейзажем из средневековой Европы, перенесённым в верховья реки Кинг. Каждое утро поселенцы ходили на мессу в свою часовню; днём они пасли стада или возделывали поля; по ночам они занимались ремеслами или рассуждали о богословии. Живя простой и добродетельной жизнью в горах, поселенцы не испугались бы, увидев на небе знамения конца света.
Жители дома, обшитого вагонкой, часто говорили о Европе. Они покупали в пригороде Карлтон буханки хлеба странной формы и колбаски странного цвета. Они пили вино за ужином. Они часто говорили, что жизнь большинства католиков вокруг них лишена торжественности и роскоши.
Я приехал в дом из вагонки в субботу. В тот же вечер меня пригласили помочь сплести венок из серых веток и зелёных листьев инжира. Когда венок был сплетён, среди ветвей и листьев вертикальными рядами установили красные свечи. Затем всё это подвесили на тонких проволоках к люстре в центре гостиной. Мне сказали, что это венок Адвента, и что в каждом католическом доме Европы вешают такой венок во время Адвента.
Каждый вечер обитатели дома, обшитого вагонкой, собирались в гостиной на молитвы. В ночь, когда был повешен рождественский венок, они добавили к своим молитвам гимн с латинскими словами и печальной мелодией. Сегодня, тридцать пять лет спустя, я помню лишь первые слова этой скорбной песни о Рождестве:
Rorate coeli desuper
Et nubes pluant justum.
Мне сказали, что эти слова можно перевести как: Капните росой, небеса,
и пусть облака окропят
дождь на праведника.
Мне также сказали, что слова гимна следует понимать как тоску ветхозаветных людей по Спасителю, который должен был родиться на Рождество. Однако песня напоминала мне не о евреях, скитающихся среди скал и песков, а о скорбном племени, бродящем, словно цыгане, по бескрайним лугам под низкими серыми облаками.
Я не был в церкви с тех пор, как покинул дом с прудом для рыб на лужайке. В районе между Овенсом и Риди-Крик у нас не было машины, и отец сказал, что нас, безусловно, освободят от посещения мессы, которая проходила в пятнадцати километрах от нас, в Уонгаратте. Когда я приехал в обшитый вагонкой дом, я не мог сказать, какая сейчас неделя церковного года. Видя, как плетут венок, я подумал, что Адвент, должно быть, уже наступил; но я не собирался показаться невеждой, расспрашивая знающих католиков вокруг.
На следующее утро, которое было воскресным, я узнал, что жители дома сплели венок и спели гимн на несколько дней раньше, к Адвенту. В приходской церкви Святого Марка в Фокнере священник вышел к алтарю в ярко-зелёном одеянии. Это воскресенье было последним в этом сезоне после Пятидесятницы, и во время чтения Евангелия я услышал с пятнадцатого по тридцать пятый стих двадцать четвёртой главы Евангелия от Матфея.
OceanofPDF.com
Когда увидите мерзость запустения, которая о котором говорил пророк Даниил, стоявший на святом месте (тот, кто читающий да разумеет)...
Эти слова, как и большинство слов моей религии, имели много значений.
Всякий раз, когда я слышал эти слова в детстве, я сам стоял в святом месте: в большой церкви из вагонки на Маккрей-стрит в Бендиго; или в крошечной церкви со столбами, подпирающими стены, на продолжении Великой океанской дороги вдали от побережья в Нирранде; или в церкви-школе из фиброцемента и вагонки на Лэнделлс-роуд в Паско-Вейл. Я стоял в святом месте и слушал слова, но в руках у меня был открытый требник – я также читал. Я был тем, кто читает: тем, кому было велено понимать.
Вокруг меня в церкви сотни других людей – детей и взрослых.
– читали те же слова, что и я. И всё же я не сомневался, что именно мне было велено понимать; из всех читателей я был истинным читателем.
Я был настоящим читателем, потому что всегда знал, что всё, что я читаю, — правда. Если это и не было правдой в районе между прудами Муни и Мерри, или где бы я ни стоял или ни сидел во время чтения, то где-то в другом месте это всё равно было правдой.
Когда я читал эти слова в церквях, построенных из вагонки, или в церковной школе, построенной из фиброцемента и вагонки, я понимал, что все регионы мира однажды будут уничтожены. За какое-то время до конца света люди всех регионов мира покинут свои дома; они побегут, прихватив с собой лишь немногочисленную мебель и лохмотья одежды, но им не удастся спастись. Люди каждого региона будут страдать, и женщины будут страдать сильнее всего. И тогда, пока люди будут бежать, они увидят самого Иисуса: того, кто первым произнес эти слова.
Это позже написал Матфей. Люди, пытающиеся спастись, в конце концов увидят истинного глашатая слов, которые они когда-то читали, грядущего на облаках небесных с великой силой и величием.
Всякий раз, когда я читал Евангелие в последнее воскресенье после Пятидесятницы, я видел, как небо темнеет, как мужчины с жёнами и детьми разбегаются, а затем серые облака, плывущие к людям. Но, не отрывая глаз от страницы, я знал, что небо над районом, где я стоял, было преимущественно голубым; я знал, что мужчины толкали газонокосилки по своим дворам, а женщины открывали дверцы духовок и наливали воду чашками в формы для запекания, где жарились бараньи ноги или говяжьи рулеты. Я знал, что эти мужчины и женщины не видели никаких плывущих к ним облаков.
И всё же то, что я прочитал, было правдой. Где-то плыли облака, и однажды читающий взглянет вверх и увидит небо Евангелия, плывущее к нему, и поймет, что всегда понимал. Тогда он узнает, что племена земные вот-вот опечалятся, а звёзды вот-вот упадут с небес. Он узнает, что ангелы вот-вот соберут избранных от четырёх ветров. Он узнает также, что, когда конец будет почти наступил, он в последний раз подумает о смоковнице. Где бы я ни стоял в своём родном районе в год, предшествовавший моему тринадцатилетию, я представлял себе свою девушку, наблюдающую за мной откуда-то из-за левого плеча. Большую часть того года моим главным удовольствием было чувствовать, как за мной наблюдает девушка-женщина, которую я называл своей девушкой. И всё же, наряду с удовольствием, я испытывал лёгкую грусть. Я называл девушку рядом с собой тем же именем, что и девушку с Бендиго-стрит, но знал, что это не та девушка.
