Плам был хорошо известен в городе своей жизнью, полной лишений и страданий, которую он вел. Он не родился в криминальной семье: его родители были образованными людьми, интеллектуалами — его отец был ученым, а мать преподавала литературу в Московском университете. В конце 1930-х годов, когда сталинский режим развязал волну террора, его родители были арестованы и объявлены врагами народа. Его отца обвинили в связях с американскими и британскими шпионами, его мать — в антисоветской пропаганде. Вся семья, включая двоих детей — Плама, которому в то время было двенадцать, и его сестру Лесю, которой было всего три года, — были депортированы в ГУЛАГ Воркуты.
Там товарищи-коммунисты, патриоты и строители мира по всей стране, подвергали политических заключенных самым бесчеловечным пыткам. Отец Плам, который был физически очень слаб, умер в поезде от полученных побоев и тяжелого приступа пневмонии. Когда они прибыли в Воркуту, мать и двое детей не были разлучены, но только потому, что детский корпус еще не был построен. Они долгое время жили в Воркуте, видя, как много людей умирает вокруг них от холода, болезней, паразитов, плохого обращения и недоедания.
Плам рассказал, как однажды его, его сестру и его мать доставили в место, где действовал так называемый «специальный отряд внутренних следователей»: банда мясников, которые пытали осужденных — не для того, чтобы получить информацию, а в целях «перевоспитания». Мать заставили раздеться и раздеть своих детей на глазах у охранников, после чего они начали избивать ее, поставив детей в угол и заставив их смотреть, как пытают их мать. Затем эти животные взяли Плама и придумали игру: они сказали ему, что если его мать не сломал мизинец своей сестры ее собственными руками, они сломали бы все его пальцы, один за другим. В ходе долгого и ужасного процесса пыток они сломали шесть его пальцев на глазах у его матери. Он сказал, что был в ужасе и продолжал кричать, что больше не может стоять, и в конце концов его мать в приступе безумия и отчаяния схватила маленькую Лесю, которую держала на руках, и разбила ее головой о стену. Затем она тоже попыталась убить его, но копам удалось остановить ее и жестоко избить. Она никогда не должна была покинуть этот квартал живой.
Плам был выброшен снаружи на снег, чтобы умереть от холода, со сломанными пальцами и полумертвым. Он сказал, что единственное, на что он надеялся, это умереть как можно скорее, поэтому он начал есть снег, чтобы быстрее замерзнуть. В то время группа обычных заключенных работала неподалеку, рубила лес для строительства хижин, которые были необходимы для расширения ГУЛАГа. Когда они увидели маленького мальчика в снегу, они подобрали его и взяли под свою защиту. Охранники закрывали на это глаза, потому что в ГУЛАГе с обычными заключенными — по крайней мере, вначале, до того, как советская пенитенциарная система превратилась в своего рода совершенный механизм, производственную линию, — обращались иначе, чем с политическими. Они были преступниками, и администрация боялась их, потому что они были сплочены и очень хорошо организованы, и если бы они захотели, то могли бы поднять настоящий бунт.
Поэтому Плам перешла жить к ним в хижины. Один из них исцелил свои сломанные пальцы, положив на них палочки из мягкого дерева и тщательно перевязав их. С того дня преступники заботились о нем и воспитывали его. Они называли его «Слива» из-за цвета его лица, которое всегда было синим, потому что ему всегда было холодно.
В возрасте шестнадцати лет Плам стал «исполнителем» банды, которая нашла его и приютила. Между уголовниками в лагере разразилась война, между теми, кто поддерживал старые власти — в том числе и друзей Плам, — и теми, кто провозгласил себя новыми властями, предложив новые правила. Последние составляли большинство; они происходили из низших социальных слоев и принадлежали к поколению сирот войны; они представляли собой криминальную реальность, которой никогда раньше не видели ни там, ни где-либо еще в России, где уважались такие характеристики, как невежество, свирепость и отсутствие моральных законов. Однажды ночью Плам и его друзья проникли в хижины шиганов — молодых, беспринципных преступников — и зарезали их, пока они спали. Прежде чем жертвы даже поняли, что происходит, половина хижины была уничтожена.
Плам убил огромное количество людей; я могу ошибаться, но подозреваю, что именно поэтому он выжил. Возможно, ему удалось остаться в здравом уме, несмотря на ужасную травму своего детства, дав волю своему гневу таким образом. Плам пережил много тюрем, а также долгое время жил свободным человеком, всегда выступая в роли исполнителя уголовных наказаний. Он женился на хорошей женщине и имел трех сыновей и двух дочерей. На его правой руке, там, где ему сломали пальцы, у него была татуировка в виде черепа с полицейской фуражкой. На его лбу было написано: «Аз воздам», что на древнерусском языке означает «Я отомщу за себя».
Я не знаю, мстил ли он за себя, но он постоянно убивал полицейских. У него была огромная коллекция значков полицейских и сотрудников сил безопасности, которых он убил за свою карьеру. Он хранил их на большом комоде в красном углу своего дома, под иконами, где также была фотография его семьи с всегда горящей перед ней свечой.
Я видел коллекцию своими глазами. Она была ошеломляющей. Десятки значков всех периодов, от пятидесятых до середины восьмидесятых — некоторые в пятнах крови, другие с отверстиями от пуль. Они все были там: полицейские из городских сил по всей России, члены специальных подразделений, сформированных для борьбы с организованной преступностью, агенты КГБ, тюремные охранники, агенты прокуратуры.
Плам сказал, что их было более двенадцати тысяч, но не в каждом случае ему удалось вернуть значки. Он помнил все о каждом человеке с абсолютной точностью: как и когда он его убил. Пока я смотрел на них, он продолжал повторять мне:
«Посмотри на них хорошенько, сынок, на лица этих убийц… Человеческие слезы никогда не падают на землю: Господь ловит их первым».
Он сказал, что сказал своим дочерям отправить эти значки после его смерти в Министерство внутренних дел в Москве вместе с письмом, которое он писал и переписывал всю свою жизнь.
Он показал мне письмо. Это было не столько письмо, сколько целая записная книжка, в которой он объяснил почти все: историю своей жизни, причины своего гнева, свой взгляд на мир. В конце он показал места, где он спрятал тела нескольких полицейских, и написал, что совершает великодушный поступок, потому что это даст возможность мертвым иметь свои могилы, и, хотя прошло много лет, их семьи будут знать, куда пойти и оплакать их, в то время как ему не дали возможности поплакать на могилах своего отца, своей матери и своей сестры.
В одном разделе этой тетради были его стихи, которые были очень простыми, наивными, в некотором смысле даже грубыми, если не учитывать историю, стоявшую за ними. Я помню одно, адресованное его младшей сестре Лесе, возможно, самое длинное из всех. Он назвал ее «невинным ангелом Нашего милого Господа» и сказал, что она улыбалась, как «небо улыбается после дождя», что ее волосы «сияли, как солнце» и были цвета «пшеничного поля, которое просит, чтобы его убрали». Он сказал ей простыми и нежными словами, без попытки подобрать рифму, как сильно он ее любит; и он попросил ее простить его за то, что он не смог выстоять, когда полицейские ломали ему пальцы, потому что он был «маленьким, всего лишь ребенком, который боялся боли, как и все дети». Он сказал ей, что поступок их матери, разбившей голову о стену, был «великодушным жестом любящей матери, доведенной до отчаяния; я знаю, что ты понимаешь ее и что теперь вы двое вместе на Небесах с Нашим Господом».
Из стихотворения можно понять, насколько простой и во многих отношениях примитивной, и в то же время прекрасной и щедрой была душа Плам.
Теперь, когда он был стар, а его жена умерла, Плам был одинок. Он всегда искал компании других посетителей бара, рассказывал им истории из своей жизни и показывал портрет своей семьи в натуральную величину, который хранил там.
