Он не успел увернуться, закашлялся от неожиданности:

— Ты что, закормить меня хочешь?!

— Господин просто пережёвывайте медленно, — с самым невинным видом протянула она, — вот, супчику… Выпейте, чтобы легче пошло.

Он взял чашу с бульоном, подозрительно посмотрел на неё и прищурился:

— Сначала — ты. Выпей сама.

Боится, что я его отравлю? — Мин И усмехнулась про себя, скосив глаза.

Слов не говоря, запрокинула голову и одним глотком осушила всю чашу, не оставив даже крошки цветочного желе или оленьего рога на дне. Затем, с сияющим выражением полной невинности, вернула чашу Цзи Боцзаю:

— Вкуснота! Господин, попробуйте сами!

Но после такого спектакля — что ему там пробовать? Цзи Боцзай только усмехнулся в нос, да с тем тихим хмыканьем, в котором слышалось одновременно и восхищение, и раздражение.

Смотрел он на неё — как на ловкую кошку, что свалила с полки вазу, а потом сама же села в осколки, мяукая: «Ну разве я виновата?»

И вот — не раздумывая, наклонился и накрыл её губы своими.

Мин И вздрогнула, испугалась — не от страха, а от неожиданности. Ещё мгновение — и попыталась вывернуться.Но он держал её с непреклонной решимостью, без каких-либо эмоций.

И не было возможности даже пошевелиться.

Она нахмурилась. Прямо в поцелуе. И пусть её лицо оставалось внешне спокойным, в глазах вспыхнуло открытое раздражение — даже отвращение, с которым трудно было спорить.

В нём не было ни грязи, ни дешёвых благовоний. Он был чист, почти аскетичен. Но ей было противно.

Потому что она — не принадлежала. И не собиралась.

В Цинъюне, где мужчин учили требовать от женщин безупречной верности, её растили иначе. Как мужчину, как того, кто сам выбирает, кто ему по сердцу, и кого подпустить ближе.

Спать с кем хочешь — твоя воля. Но после этого — не лезь ко мне с поцелуями.

И потому — когда Цзи Боцзай, всё ещё немного уязвлённый, но с мягким выражением лица отпустил её и хотел сказать что-нибудь ласковое, примирительное —Мин И, не раздумывая, выскользнула из его объятий, как будто от прикосновения её обдало холодом.

— Что с тобой? — в голосе его прозвучало искреннее недоумение.

Она хотела промолчать. Хотела. Но сдержаться не вышло.

Она резко повернулась к окну, схватилась за подоконник — и в следующее мгновение:

— Бле-у-р-р-гх… — раздалось с улицы.

Рвота.

Цзи Боцзай остолбенел. На его лице на миг застыли растерянность и недоверие. Затем… брови медленно сдвинулись, взгляд потемнел. Лицо — словно накрыло вечерним дымом:

— Ты что же… настолько не выносишь моих прикосновений?

— Нет-нет, господин, вы… вы не так поняли… — запричитала Мин И, дрожащим голосом, но и сама не справлялась с собой. — Это не вы… это просто…У-у-у-ргхх…

Глаза её покраснели, по щекам катились слёзы, горло сжималось от спазма. Выглядела она и правда жалко — как заплаканный зверёк, которого загнали в угол.

Когда, наконец, приступ прошёл и дыхание более-менее выровнялось, Мин И осмелилась обернуться.

Цзи Боцзай сидел, не шевелясь.Его лицо потемнело настолько, что по цвету стало похоже на закопчённое дно чайного котелка.

Глава 44. Внутренний мир одного гордого и упрямого господина

Мин И чувствовала себя немного неловко. Ну… всё-таки она жила под его крышей. Как бы там ни было, даже если она и испытывает отвращение к Цзи Боцзаю, нельзя же так уж в лицо это показывать. В конце концов, никто не хочет почувствовать себя омерзительным. Даже самый толстокожий мужчина.

Поэтому она поспешно подбежала к нему, почти в панике опустилась на колени перед его ногами, с видом самой покаянной девицы:

— Простите, господин… Эти дни служанке нездоровится. Не хотела испортить вам настроение. Пощадите, не гневайтесь…

Цзи Боцзай смотрел вниз, глаза холодные и безмолвные, как озеро в ледяной рассвет.

— Раз нездоровится — так и лежи спокойно, — сказал он, резко, обрубая разговор. И, не взглянув больше, развернулся и вышел.

— Эй… господин… — Мин И слабо протянула, делая вид, будто хочет остановить. На деле — она просто дошла до двери, облокотилась на косяк и, с наигранной печалью, смотрела ему вслед.

Нет, ну он и вправду разозлился. Даже походка у него злая. Прямо спина источает обиду.

Похоже, в ближайшие дни ждать ласки не стоит.

С этими мыслями она весело вздохнула, бровки повеселели, напев тихонько что-то себе под нос, и ушла обратно в комнату. Убирать посуду и ложиться спать.

Во дворе деревья шептались в лёгком ветре. Но в ту сторону, где только что прошёл Цзи Боцзай, воздух был будто сожжён морозом — где ступал он, там налетал ледяной шквал, от которого даже птицы, давно устроившиеся на ночлег, взмывали в воздух в панике.

Неотступный Не Сю шагал следом, старательно уговаривая:

— Господин ведь сам так ждал возвращения… Зачем же теперь так сердиться на госпожу Мин?

— Ждал? Конечно ждал! — Цзи Боцзай, казалось, вот-вот взорвётся от возмущения. — Но ты сам видел, что это за приём?!

Другие девушки — что? Сидят, глаз не отрывают, расшаркиваются, лишь бы лишний раз в глаза мне взглянуть. А эта… эта…

— Поцеловал — и в ответ получил рвотный рефлекс! — он почти зашипел от унижения. — Это как вообще понимать?

Он уже начал подозревать, не отравилась ли она чем, или, может, съела чего неподобающего, но вспомнив, что сам ничего дурного не ел и с Цинли даже не встречался в последние дни, остался в тупике.

И вдруг в голову запала новая догадка. Он даже вслух пробормотал:

— Неужели… это всё из-за частых встреч с Сыту Лином?.. Не влюбилась ли?

Не Сю, шедший рядом, едва не расхохотался, но удержался:

— Господин… Сыту Лину ведь всего пятнадцать.

— И что? — прищурился Цзи Боцзай. — Пятнадцать — это вполне взрослый возраст для брака.

— Ну это уж чересчур, господин… — Не Сю поднял глаза к небу, — может, госпожа Мин и правда нездорова. Разве мало ли что с телом женщины…

— Ха! И до какой степени должно быть «нездорово», чтобы она с таким отвращением блевала прямо мне в лицо?!

Не Сю задумался. Потом медленно, с опаской:

— Барышня Мин прожила в доме уже больше месяца… может, она… беременна?

Цзи Боцзай резко остановился, будто под ногами треснул лёд. Лицо его мгновенно стало стальным.

— Что ты сказал?

Не Сю тоже опешил, понял, что брякнул не то, и поспешно отступил:

— Слуга всего лишь предположил… чисто в порядке домыслов! Это вовсе не значит, что…

Цзи Боцзай пару мгновений молчал. Внутри у него бушевал настоящий ураган — но снаружи он только плавно выдохнул, чуть пригладил брови:

— После… когда она меня обслуживала. Ты дал ей отвар?

— Господин, конечно дал! Своими глазами видел, как она выпила до последней капли. Не может быть, чтобы…

— Тогда чего ты тут нести начал, — отрезал Цзи Боцзай и снова зашагал вперёд, похрустывая по гравию.

В саду разливался лунный свет, он ложился серебром на плиты дорожек и отражался в глади пруда. Кои в воде лениво били хвостами, одна из рыб всплеснула, будто подчёркивая момент — плюх.

И вот, уже почти у выхода, Цзи Боцзай вновь замедлил шаг. Словно мысль, которую он гнал прочь, снова укусила его за сердце.

— А если… — тихо, почти шёпотом. — А если отвар не сработал?

Не Сю, помолчав, наконец уловил, что господин всё ещё варится в тревоге по поводу госпожи Мин. Он удивился… и чуть не рассмеялся — правда, внутри:

— Господин, коли уж так неспокойно на душе, хотите, завтра я позову лекаря? Пусть госпожу осмотрит.

— Позови, — коротко ответил Цзи Боцзай, опустив взгляд. — Будет… спокойнее.

Для большинства мужчин продолжение рода — дело священное, вопрос чести и наследия.А вот для Цзи Боцзая это было скорее обременением. Обузой. Ненужным узлом, который сковывает свободу.Даже если речь шла о Мин И…

Он прищурился. Взгляд стал задумчивым.Хотя, если подумать… Мин И ведь такая красавица. И сам он, чего уж греха таить, далеко не последний мужчина в Поднебесной.Если бы… если бы когда-нибудь у них родился ребёнок…