Словно и не было неловкости. Её голос звучал ровно, глаза — ясные и кроткие, а поведение — безупречно.Если бы он продолжил настаивать — выглядел бы не как мужчина с достоинством, а как ребёнок, которого не пустили на сладкое.

Цзи Боцзай сидел, сжав губы, как туча перед ливнем. Лицо — не сказать, что мрачное, но очень недовольное.

— Ну господин, не сердитесь~, — промурлыкала Мин И, обвила пальцем его мизинец и легонько качала в стороны, — еда остынет, если вы не прикоснётесь.

Он лишь глухо фыркнул, отводя взгляд и упрямо поворачивая голову в сторону. Мол, не добьёшься.

Мин И обошла вокруг него, приподняла брови, с лукавой искрой в глазах:

— Господин, может, вы просто слишком устали? Позвольте — я донесу вас до стола на спине.

Глядя на её тонкую, гибкую фигуру, было ясно: такие слова — просто игра, дразнящий жест, а не обещание.Но Цзи Боцзай бросил на неё насмешливый взгляд — один, другой… а потом вдруг встал и всей тяжестью обрушился ей на спину:

— В таком случае… утруждайся, И`эр.

Мин И: «…»

Подождите-ка… Что?!

Она же пошутила! Он что, всерьёз решил, что она его понесёт?! У него рост под два чжана, кости как сталь, весом как три мешка риса — и ни капли сомнения, что вот эта её хрупкая спина выдержит?

Но слово — не воробей.Раз уж произнесла — остаётся только проглотить кровь со сломанными зубами и улыбаться.

Мин И глубоко вдохнула, перехватила его за бедро, чуть согнувшись:

— Раз… два… три… взваливаем!

Цзи Боцзай прищурился:

— Это ты на пристани в Му Сине кричала, когда тюки с зерном носила?

Она шатко тащила его к стоящей в соседней комнате восьмиугольной резной столешнице. Каждый шаг — как испытание для позвоночника, каждое движение — на грани падения. И всё же — не сдалась.

— Господин, — сквозь стиснутые зубы процедила она, — вы… поистине бесценны.

Слово «ценны» она выделила с такой силой, будто из воздуха вырезала. Но человек у неё на спине — будто и впрямь лишённый слуха: устроился поудобнее, прижал щекой к её плечу… и, не стесняясь, начал возиться с её шпилькой для волос.

Внутренние покои были от силы в пяти шагах от восьмиугольного стола. Но с Цзи Боцзаем на спине — казались будто на другом конце Поднебесной.

Мин И ступала медленно, шаг за шагом, каждая косточка отзывалась болью. На лбу у неё вздулись вены, дыхание сбилось, и вот — уже почти дошла…

И тут сверху раздалось ленивое:

— Там, кажется, цветы зацвели. Я хочу посмотреть — у окна, с подоконника.

Мин И: «…?»

А в могиле тоже цветы цветут. Может, вам и туда сходить, господин?

Она выдавила натянутую улыбку:

— А с ногами у вас всё в порядке?

Может, уже слезете, пока не поздно?

— Ой, — вздохнул он с такой театральной усталостью, что и монах бы позавидовал, — тяжко мне… невыразимо… утомлён…

И ведь не подавился этим — сказал так, будто свято верит в своё мученичество.

Мин И стиснула зубы, развернулась, шагнула к окну.Слава духам, в детстве на рынок ходила с вёдрами — хоть какая-то закалка.А то бы потом в «Оде о прекрасных» кто-то записал: «Все — жертвы долга, она — жертва мужской наглости. Умерла под тяжестью мужика».

— И не думал, что ты, И`эр, такая крепкая, — весело протянул Цзи Боцзай, как будто катался верхом на мулах, а не висел всем телом на её плечах. — Я недооценил тебя, выходит.

— Вы, господин, по-прежнему недооцениваете меня, — пробормотала Мин И, осторожно опуская его на резную тахту у окна.Как только он оказался на месте, она выдохнула, тяжело дыша: — Если бы не страх уронить вас, у меня бы и силы такой не нашлось.

И тут же, с тихим «ай», рухнула рядом — мягко, будто тряпичная кукла.

По шее и вискам стекал тонкий пот, тёплый румянец раскрасил щёки, и даже из-под пудры проступала живость. Лёгкое дыхание, приглушённое, но горячее. Цзи Боцзай смотрел на неё и усмехнулся — все его раздражения будто и не было.Глаза чуть сузились, голос стал мягче:

— Садись есть.

— Благодарю, господин, — Мин И тут же вскочила, и отправилась звать слуг.

Еда была приготовлена заранее и держалась тёплой в горшках — потому подали её быстро. Мин И стояла сбоку, аккуратно придерживая рукав, и тонкими палочками сервировала тарелки, не забывая каждый жест делать красивым и плавным.

Цзи Боцзай ел молча, но вдруг, не отрываясь от блюда, спросил:

— И с чего это ты вдруг решила приютить наложницу вана Пина?

Сердце у Мин И вздрогнуло. Она чуть не выронила палочки.

Как…? Он же был в павильоне «Хуа Мань Лоу» все эти дни. Кто мог ему рассказать? Она даже тётушке Сюнь ни слова не сказала… А за ней никто не следил, точно.

Она подняла на него глаза — с лёгким удивлением, почти наивным.

Он спокойно глянул на неё из-под ресниц:

— Нет в мире стены, через которую ветер не просочится. Ты, что же… правда надеялась, что сможешь это от меня утаить?

Мин И спохватилась и тут же сделала лицо серьёзным, как у девицы, которую только что ни за что ни про что упрекнули:

— Господин… вы о каком приюте говорите? Какой ещё наложницы? Ничего подобного я не делала. Та усадьба — принадлежит Чжантай, она решила приютить свою двоюродную сестру. Это к рабыне — ну, ровным счётом — не имеет отношения.

Цзи Боцзай тихо хмыкнул, повеселев. Он, не спеша, взял щепотку тушёного оленьего сухожилия, поднёс к её губам — как будто вознаграждая за ловкость:

— Умная ты, как всегда.

Наложницу приютить — дело наказуемое, но Мин И так ловко вывела себя за скобки, что и он не мог придраться. А значит, и ему хлопот меньше.

Мин И с удовольствием приняла угощение, аккуратно пережёвывая, и с видом пай-девочки проглотила. Затем, словно продолжая то, о чём и не собиралась умалчивать, сказала:

— Признаюсь честно, скрывать-то я ничего не хотела… просто не ожидала, что господин вообще узнает.Наложница и наложница, разве таких у вана Пина мало?

Цзи Боцзай не ответил прямо, вместо этого откинулся назад, лениво добавив:

— У вана Пина потомства мало. Из всего — трое дочерей и один сын остались в живых.А та, кого вы приютили, — унесла с собой его старшего внебрачного сына.Такой мальчик не может исчезнуть незамеченным.

И, с лёгкой тенью в голосе:

— Он вообще… не должен был иметь потомков.

Мин И замерла.На мгновение в её глазах мелькнула тревога, почти паника. Затем, стараясь говорить спокойно, но чуть торопясь, сказала:

— Тот ребёнок… теперь носит фамилию Чжан.

Да он и вовсе уже не считается потомком вана Пина.

Цзи Боцзай вынырнул из своих мыслей и взглянул на Мин И — та, казалось, вся превратилась в тревогу. Брови едва заметно сведены, руки на коленях сжаты, глаза блестят от волнения, будто боится, что каждое его слово станет приговором.

А он ведь просто сказал правду, не более. Даже и не думал, что это прозвучит как угроза.Неужели она думает, что он правда решит разобраться с ребёнком?

И всё же…Когда она волнуется, глаза у неё становятся как весенние озёра — такие ясные, полные света…Внезапно захотелось подразнить её чуть дольше.

Он склонился чуть ближе, лениво усмехнулся:

— Да какая разница, как он теперь пишется? Хоть Чжан, хоть кто — а кровь вана Пина в нём течёт. И этого не перепишешь.

Мин И всплеснула руками, горячо заговорила:

— Господин, ну это ведь совсем другое дело! Он теперь носит фамилию Чжан — значит, ни в родовое святилище ему, ни в линию наследия. Ван Пин считай, что без наследника остался, род прервался. А если Чжан Лю с сыном исчезнет окончательно — они для мира и так мертвы. Зачем вам ещё класть на руки одну лишнюю душу?

Цзи Боцзай хмыкнул, как бы раздумывая:

— Мм… надо подумать.

— Ну что тут думать, — фыркнула Мин И и, не дожидаясь, вскочила к нему на колени, как кошка, которой надо срочно отвлечь хозяина от дурных мыслей.Обвила его за шею, ловко подцепила палочками кусочек тушёного мяса и уже поднесла ко рту:

— Господин, не отвлекайтесь. Лучше ешьте. Вот, вкуснотища!