В реальный мир. В сердца людей.

Глава 24

Я знал, что они ответят. Затишье на фронте Павла было лишь сбором сил перед новым ударом. И я знал, что этот удар будет нацелен не на меня, не на мои структуры, а на тех, кого я пытаюсь защитить. Их логика была безупречна: если я так дорожу садом, значит, нужно поджечь самые ценные цветы.

Эта мысль перенесла меня на пятьсот лет назад, во Флоренцию. Город, который был квинтэссенцией моего тихого проекта. Я не строил его сам, нет. Я лишь изредка, на протяжении столетий, подталкивал нужных меценатов, «внушал» идеи нужным мыслителям, создавал условия, чтобы человеческий гений расцвел во всей своей красе. И он расцвел. Боттичелли, Микеланджело, да Винчи, Фичино… Это был не рай на земле, но это было лучшее доказательство того, что люди, оставленные в покое, способны творить красоту, а не только грех.

И в этом саду завелся свой пророк. Его звали Джироламо Савонарола.

В тот раз я решил не вмешиваться. Это был мой эксперимент. Я хотел посмотреть, что произойдет, если позволить огню веры разгореться и потухнуть самостоятельно. И я, в обличье подмастерья в мастерской у Гирландайо, стал молчаливым зрителем.

Я видел все. Я видел, как этот костлявый доминиканец с горящими глазами и голосом, который, казалось, скреб по душе, подчинил себе самый просвещенный город Европы. Он не говорил о любви. Он говорил о каре. Он не предлагал надежду. Он торговал страхом. Его проповеди в Дуомо были похожи не на службу, а на сеанс массовой экзекуции духа. И флорентийцы, пресыщенные красотой и уставшие от тонких политических игр, пали перед этой грубой, простой силой. Я наблюдал, как женщины сбрасывали в монастырские ящики свои драгоценности, как купцы каялись в богатстве, как художники, еще вчера писавшие языческих богинь, плакали и проклинали свое искусство. Кульминацией стал «Костер тщеславия» на площади Синьории. Я стоял в толпе, чувствуя жар пламени на своем лице. Я смотрел, как в огонь летят картины Боттичелли, тома Овидия и Боккаччо, лютни, зеркала, карнавальные маски. Это не была моя тихая, точечная работа по «засолению душ». Это был акт чистого, незамутненного вандализма веры. Фанатизм, пожирающий красоту. И я ничего не делал. Я просто смотрел.

Мой вечный оппонент, к слову, тоже не вмешивался. Я чувствовал его присутствие — он сидел где-то в ложе Палаццо Веккьо, в обличье кардинала, и с наслаждением наблюдал за представлением. Ему нравился этот хаос. Этот огонь был идеальным выражением его философии: пусть горит все, ведь из пепла всегда вырастет что-то новое и уродливое.

Эксперимент закончился предсказуемо. Флоренция, уставшая от диктатуры добродетели, отвернулась от своего пророка. Папа Александр VI, сам далеко не святой, отлучил его от церкви. И толпа, еще вчера носившая Савонаролу на руках, потащила его на ту же самую площадь. Я стоял на том же месте и смотрел, как зажигают второй костер. На этот раз на нем был сам Джироламо. И толпа выла от восторга с той же силой, с какой раньше выла от покаяния.

В тот день я усвоил урок. Такие пожары нельзя оставлять без присмотра. Они не очищают. Они просто сжигают все дотла — и грех, и святость, и красоту. А на пепелище не вырастает ничего, кроме сорняков. Наблюдать — это не нейтралитет. Это соучастие.

Именно поэтому я не мог позволить Павлу и его сети разжечь такой же костер в глобальном масштабе. Павел — это Савонарола с двухтысячелетним планом и доступом в интернет. Последствия его пожара будут неисчислимы.

Воспоминание растворилось, оставив меня в тишине бруклинского убежища. Планшет на столе пискнул, выводя на экран срочное сообщение от «Логоса». Я был прав. Они нанесли ответный удар. Но я не был готов к его форме.

Глава 25

Все началось не со взрыва или убийства. Все началось с тишины. А затем «Логос» подал сигнал тревоги — не яростную сирену, а тихий, настойчивый запрос, который система помечала лишь в одном случае: «статистически невозможное событие». На главном экране, где обычно пульсировали схемы влияния, не было тысяч красных точек. Вместо этого по карте мира были разбросаны всего несколько десятков меток, соединенных между собой тонкой, пунктирной линией, которую искусственный интеллект вывел сам, не в силах найти иного объяснения.

— Что это? – спросил я, подходя к терминалу Луки.

— Событийная аномалия, – голос Луки был напряжен. – Чуть больше сорока задокументированных случаев за последние двенадцать часов. Географически и социально не связанных. Полицейские отчеты, звонки в скорую, несколько постов в соцсетях, успевших стать вирусными. «Логос» не видит в них закономерности. Ни технологического следа, ни сигнала. Но он настаивает на стопроцентной корреляции. Этого не должно быть.

Он вывел на экран мозаику из видео. Дрожащие кадры, снятые на телефоны. Вот пожилая женщина в метро Токио. Она сидит с закрытыми глазами и монотонно повторяет что-то на японском. Вот докер в порту Буэнос-Айреса. Он уронил свой мешок, смотрит в пустоту и говорит на испанском. Вот ребенок в трущобах Мумбаи, солдат в окопе под Сумами, биржевой маклер в Лондоне... Они все говорили одно и то же. «Логос» в режиме реального времени выводил перевод.

«Я проснулся и понял — Он здесь. Не среди нас. Внутри. Не бог. Не человек. Ответ».

Мир не взорвался. Он замер, а потом загудел, как растревоженный улей. Интернет не рухнул от паники, он взорвался от любопытства и теорий заговора. Хэштег #TheVoice (Глас), как назвали феномен журналисты, стал главным событием в истории человечества. Этого было недостаточно, чтобы начать войну, но более чем достаточно, чтобы заставить весь мир задать один-единственный вопрос: «Что это было?»

Я стоял перед экраном и чувствовал холод, которого не испытывал со времен той пустыни. Это была не вера. Это была не теология. Это была демонстрация силы. Чистой, концентрированной и пугающе точной. И это был не мой метод.

– Реакция правительств предсказуема. Пентагон считает это новым видом российского психотронного оружия. В России говорят об атаке со стороны НАТО. Все ищут не там, – сказал Лука.

– Это Павел, – сказал я глухо.

Лука молча кивнул. Он понимал. Масштаб был не важен. Сам факт того, что Павел нашел способ обойти все — волю, разум, сомнения — и говорить напрямую в сознание людей, менял все. Он не стал доказывать, что его бог истинен. Он заставил мир почувствовать его присутствие. Он превратил несколько десятков случайных людей в ретрансляторы, и этого хватило, чтобы поставить на колени все наше представление о реальности.

И самое страшное было в его послании. «Не бог. Не человек. Ответ». Он не описывал себя. Он описывал меня. Он взял мою трагедию, мое проклятие, мою серую зону — и превратил ее в объект поклонения. Он создавал не просто церковь. Он создавал религию вокруг моего существования, определяя меня на своих условиях. Он собирался запереть меня в клетку из чужих молитв.

– Он перестал быть архитектором, Лука, – сказал я, отворачиваясь от экрана, на котором все еще мелькали растерянные лица «проснувшихся». – Он стал программистом. И он только что показал нам демо-версию своего главного вируса.

Моя атака на его чертеж была элегантной. Его ответ был чудовищно эффективным. Он перестал играть в шахматы на доске. Он перевернул саму доску.

И я понял, что все мои предыдущие методы — «скептики», «иуды», ученые — устарели. Они были бесполезны против этого.

Нужен был новый ответ. Не точечный. Не симметричный. Я смотрел на карту мира, усыпанную несколькими десятками погасших красных точек, и понимал.

Павел нашел способ говорить с миром. Значит, и мне придется.

Глава 26

— Лука, мы едем в Бюро, - сказал я.

Лука ничего не ответил, но я заметил, как он откинул плечи чуть назад — как человек, который готовится войти в здание, где всё имеет значение. Он знал, к кому мы идём. «Глас» Павла сжёг все другие варианты.

Нижний Манхэттен. Старый небоскреб в стиле ар-деко, зажатый между безликими стеклянными башнями. На медной табличке у входа стершиеся буквы: «Бюро Последствий». Юридическая фирма, которая якобы занималась сложными банкротствами. Она и правда занималась банкротствами, но не корпораций, а душ.