Около девяти вечера ворота приоткрылись, выпуская наружу несколько усталых сотрудников в гражданском, их шаги эхом отдавались в вечерней тишине. А затем появился он. Седой, сухощавый старик в простом темном пальто, с походкой человека, который куда-то шел две тысячи лет и так и не пришел. Он не оглядывался, уверенный в своей незаметности среди редких прохожих. Я вышел из машины и, не торопясь, пошел ему наперерез, словно был случайным прохожим, вышедшим на вечернюю прогулку. Мы встретились под тусклым светом старого фонаря, рядом с небольшой сувенирной лавкой, уже закрытой на ночь. Я не преградил ему путь. Я просто произнес одно слово, которое не звучало на этих улицах уже очень давно:

— Савл.

Он замер, словно ударившись о невидимую стену. Это имя, его настоящее имя, было ключом, который открывал не архивы, а его душу. Он медленно обернулся, и я увидел, как на его лице за секунду сменились все эпохи: от шока и растерянности до узнавания и, наконец, ледяной, судейской ярости. В его глазах не было ни радости, ни благоговения. Только холодный огонь инквизитора.

— Так это правда, — прошипел он, его голос был едва слышен на фоне отдаленного шума римских улиц. — Ты не вернулся. Ты никогда не уходил. Я видел Тебя в славе на пути в Дамаск! Я знаю, каким Ты должен быть! Я верил что ты всегда с нами в Духе! А вместо этого ты прячешься в этом смертном, уставшем теле, играя в свои мелкие игры. Ты предал не мир. Ты предал самого себя! Своё собственное Воскресение!

— Я делаю свою работу, — спокойно ответил я, глядя, как мимо проезжает одинокий скутер, возвращая нас в XXI век и нарушая магию момента.

— Твоя работа — судить живых и мертвых! — Он сделал шаг ко мне, понизив голос до яростного шепота, чтобы не привлекать внимания редких прохожих. — Твоя работа — слава Отца, Второе Пришествие, а не эта возня с фондами, банками и мелкой геополитикой! Вся моя жизнь! Все, что я построил! Церковь, вера, надежда миллионов! Все это построено на... твоем малодушии? На твоей сделке с Ним?

Он ткнул пальцем куда-то вверх, но я знал, что он имеет в виду не небеса. Я смотрел на его лицо, искаженное гневом праведника, и видел в нем того самого юношу, которого встретил когда-то на дороге в Дамаск.

— Савл, Савл, ты опять гонишь меня? – горько усмехнулся я. — Миру нужно ещё десять лет. Всё сейчас слишком быстро. Но эти десять лет пока есть. Пока я здесь.

Глава 5

На мгновение огонь в его глазах дрогнул, сменившись ледяным недоумением. Он узнал слова. Но он не принял их смысл. Для него это было кощунство, пародия на самый священный момент его жизни. Мы стояли на старой мостовой, воздух вокруг, казалось, сгустился от его негодования.

– Не смей, – прошипел он, и ночной воздух Рима, казалось, стал плотнее. – Не смей сравнивать свой страх перед судьбой с моим прозрением! Тогда на дороге в Дамаск говорил Господь. А сейчас говорит человек, который боится своего трона.

– Я боюсь не за трон, Павел. Я боюсь за тех, кто живет у его подножия.

– Десять лет? – он рассмеялся, но смех был безрадостным, режущим слух в тишине улицы. – Ты просишь отсрочки у Вечности? Десять лет, сто, тысяча — какая разница? Они строят свою новую Вавилонскую башню из проводов и лживых слов, они торгуют душами в сети, они меняют то, что создал Отец, на уровне самой плоти! Они заблудились, а их пастырь предлагает подождать, пока они не упадут в пропасть?!

– Этот сад прогнил до корней! – вскричал он. – Он нуждается в очищающем огне! И он получит его. С тобой или без тебя.

– Савл, этот мир за год уже трижды был на краю ядерного огня. А ты хочешь отправить его в пламя чистой веры? — сказал я, и мои слова, казалось, повисли в воздухе, смешиваясь с запахом старых камней и влаги. — Ты зовешь огонь, но забываешь, что он не разбирает, кого сжигать. Этот мир и так балансирует на грани безумия, а ты предлагаешь подтолкнуть его к обрыву во имя своего видения?

Он был прав. Во многом он был прав. Скорость перемен была ужасающей. Человечество получило в руки инструменты, к которым не прилагалась инструкция по мудрости. ИИ, генетика, информация как оружие. Они были так близко к тому, чтобы стать богами или уничтожить себя. Десять лет — это тот срок, за который я надеялся провести их через самый опасный поворот. Незаметно, тихо, укрепляя нужные проекты, направляя нужных людей, гася самые опасные пожары, пока они не разгорелись.

– Мой путь — путь садовника, – тихо сказал я. – Я выпалываю сорняки, пока они малы. Ты же предлагаешь сжечь весь сад, чтобы начать заново.

Он сделал шаг назад, отходя дальше в тень фонаря, его фигура стала ещё более призрачной. Он не доставал письма, но его слова были не менее весомыми.

– Ты думаешь, я сидел здесь сложа руки? Я писал. Я говорил. Есть и другие, кто ждет истинного Слова, а не твоих биржевых сводок. Есть те, кто устал от теплохладной Церкви торгашей, которую ты вырастил. Верные. Те, кто готов к Пришествию.

Я понял. Это был не просто ультиматум. Это был анонс. Раскол. Новая Реформация, только на этот раз её возглавлял не монах с тезисами, а бессмертный апостол с первоисточником.

– Значит, война, – констатировал я без вопроса.

– Война за твою же душу, – он выпрямился, и в тусклом свете лампы его тень на стене старого здания выросла до исполинских размеров. – И за этот мир, который ты так полюбил, что забыл, зачем пришел в него.

Я кивнул, принимая вызов. Спорить было бесполезно. Его вера была абсолютна, как вакуум, в ней не было места для воздуха сомнений.

– Тогда пусть победит лучший строитель, Павел, – сказал я, поворачиваясь к машине. – Ты строй свою башню до небес. А я... я просто буду укреплять фундамент.

Звук моих шагов по брусчатке гулко отдавался в тишине улицы. Я не оборачивался. Я знал, что он смотрит мне вслед, и в его взгляде не было ненависти. В нем было нечто худшее. Жалость.

Для него я — напоминание о несбывшемся пророчестве. Он видит меня и не сможет примирить мой образ с тем ослепительным видением, что даровало ему бессмертие. Он не сможет принять, что я выбрал быть садовником, а не судьей. И поэтому он пытается силой "исправить" меня, вернуть к тому божественному состоянию, которого, возможно, никогда и не было.

Глава 6

Римская ночь тонула в молчании. Ни раскатов грома, ни песен богословов. Только ветер, обдувающий купол собора, под которым когда-то венчали ложь с истиной.

Мы выехали с Ватикана без сопровождения. Лука вел машину сам. Он знал, что я не захочу говорить.

– Готовить самолёт? – спросил он, когда мы въезжали на закрытую территорию авиабазы.

Я молча кивнул. «Равенна» стояла под слабым светом фонарей, будто огромная птица, которая ждала меня уже не первую сотню лет.

За всё время полёта я не произнёс ни слова. Только просматривал данные на планшете — тепловую карту слов Павла, стиль, повторяющиеся образы. Он шёл в наступление.

Мы пересекли океан под облаками. Ни одна звезда не решилась заглянуть в иллюминатор. Нью-Йорк встретил нас влажной, липкой тишиной. Город ещё не знал, что его вера снова станет полем битвы.

– Прямо на базу? – уточнил Лука.

– Да, – сказал я. – У нас мало времени. Павел уже начал играть.

Городские огни смазывались в длинные неоновые полосы за тонированным стеклом. Было над чем подумать. Я только вчера говорил о встряске для церкви, но Павел готовит свою. И это меняет многое. Моя «встряска» — это калибровка хирурга. Его — удар кувалдой.

– Лука, займись его сетью. Мы нашли его, он — это центр. Дальше уже дело технологий, – сказал я, глядя прямо перед собой.

Лука кивнул. Планы на такой случай давно подготовлены и смоделированы. Пришло время их запустить. Он достал защищенный планшет, и его пальцы забегали по экрану. Никаких лишних слов. Он знал свою работу.

Война с Павлом не будет похожа на наши старые игры с дьяволом. Тот играет на жадности, на власти, на страхе — на простых и понятных вещах. Его можно просчитать. Павел же играет на поле веры. Он оперирует абсолютами. Он не искушает, он убеждает. И это делает его на порядок опаснее. Он не пытается купить душу, он доказывает, что знает единственно верный путь к ее спасению.