Я не творил чудес. Я просто подошел и встал за спинами тех троих. Ничего не сказал. Просто посмотрел. Они почувствовали холод, исходящий не от вечернего бриза, и молча разошлись, забыв про хлеб.

Он остался стоять у стены, глядя на меня с тем же вызовом. Он ждал, что я попрошу взамен.

— Голоден? — спросил я.

Он кивнул.

— У меня есть еда. Крыша над головой. И работа. Очень долгая работа.

— А что взамен? — прохрипел он. Голос мальчишки, но вопрос — взрослого.

— Верность, — ответил я. — Не мне как символу. А мне как работодателю. Ты будешь видеть то, что не видят другие. И будешь молчать. Ты будешь моим эхом и моей тенью.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, оценивая. Десятилетний ребенок принимал самое важное решение в своей жизни, и в этом решении не было ни Бога, ни Дьявола. Только расчет. Мое предложение было лучше, чем то, что предлагала ему улица.

— Идет, — сказал он.

В тот вечер я дал ему имя. Лука. В память о том, другом, что был врачом и пытался упорядочить историю. Этот должен был стать хирургом, вырезающим опухоли из настоящего. Я дал ему цель и шестьдесят лет службы. Кажется, я украл у него обычную жизнь. А может, подарил единственную, которая имела смысл.

Иногда, глядя на его непроницаемое лицо, я спрашиваю себя: что я тогда в нем увидел? Ответ приходит сам. В этом злом, голодном мальчишке я увидел единственное существо на планете, которое было так же тотально одиноко, как и я сам.

Я снова посмотрел в окно. Там, за серым бетоном, жил огромный, сложный мир, который я поклялся защищать. И чтобы спасти его от огня фанатизма, я сам разжигал костры из лжи.

Война за мою душу, говорил Павел. Кажется, он начал ее выигрывать.

Глава 16

Ирония — а когда-то было и наоборот. Без технологий, слово против слова. Мысль против мысли. Вера против неверия. Тогда моим противником был не Павел, а марионетка отца лжи.

Его звали Пьер Кошон, епископ Бове. Амбициозный, умный, с глазами, в которых холодный расчет давно вытеснил любую веру, кроме веры в силу. Дьявол играл им виртуозно, нашептывая идеи о кардинальской шапке и власти над двумя королевствами. Через Кошона он вел свою партию в Столетней войне, превращая Францию в кровавый, гниющий котел отчаяния. Его целью был не выигрыш англичан, нет. Его целью был сам процесс — бесконечная война, голод, чума и тотальное неверие в то, что порядок вообще возможен. Хаос — его любимый сад.

А у меня не было «Логоса». У меня не было фондов и подставных компаний. У меня была только девушка из Домреми. Жанна.

Я нашел ее не в храме, а в поле, когда она смотрела на закат с такой тоской и яростью, будто хотела заставить солнце снова взойти своей волей. В ней не было ничего особенного — крестьянка, неграмотная, упрямая. Но ее душа была идеальным приемником. Чистая, не замутненная сложной теологией, способная принять идею и выносить ее, как знамя.

Я не являлся ей в сиянии. Не говорил голосом с небес. Я был шепотом ветра в дубах Шеню. Я был строчкой из проповеди странствующего монаха, которую она случайно услышала. Я был сном, который повторялся три ночи подряд.

Я не давал ей сложных планов. Я дал ей всего три идеи. Простые, как три камня из пращи Давида.

Первая: «Король — помазанник Божий, и только его коронация в Реймсе вернет Франции благодать». Против циничной политики Кошона, который торговал коронами, как зерном, это была идея сакрального порядка.

Вторая: «Ты — орудие Девы Марии». Не себя, заметьте. Я не хотел создавать себе нового Павла. Я дал ей другой, чистый авторитет, который не могли оспорить даже самые продажные епископы.

И третья, самая важная: «Не бойся огня». Это была не метафора. Я знал, чем все закончится. Знал, что Кошон и его хозяин не простят ей победы. Я готовил ее к мученичеству с самого начала.

И она услышала. И поверила.

Это было похоже на запуск вируса, но написанного не кодом, а святостью. Ее простая, абсолютная вера начала распространяться по армиям. Солдаты, вчерашние пьяницы и мародеры, вдруг вспоминали, что у них есть родина. Усталые капитаны видели в ее глазах огонь, который давно потух в их собственных. Она не была стратегом. Она была смыслом.

Я наблюдал, как рушится план моего врага. Осада Орлеана снята. Реймс открывает ворота. Дофин коронован. Каждая ее победа была пощечиной миру цинизма и отчаяния. Кошон шипел от ярости на своих тайных службах, а его хозяин, я уверен, впервые за столетие перестал улыбаться.

А потом пришло время платить по счетам. Бургундия. Плен. Руан.

Я был там, на площади Старого Рынка. Стоял в толпе, одетый нормандским купцом. Я видел, как Пьер Кошон зачитывает приговор. Он победил, как ему казалось. Он сжигал еретичку, возвращая миру привычный порядок, где чудес не бывает, а власть решают деньги и предательство.

Когда зажгли хворост, я не отвернулся. Я смотрел, как она смотрит на небо, и в ее глазах не было страха. Только та третья идея, что я ей дал. Я позволил ей умереть, как когда-то позволил умереть Иуде.

Ее короткая, яркая жизнь стала тем самым «псевдо-чудом», которое мы сейчас планировали с Лукой. Она вспыхнула и погасла, но оставила после себя легенду — иммунитет против отчаяния, который действовал еще несколько сотен лет.

Кошон так и не получил кардинальскую шапку. Он умер в забвении, а его имя стало синонимом предательства. Дьявол проиграл ту партию.

Но глядя на дым, уходящий в серое руанское небо, я не чувствовал триумфа. Только знакомый вкус пепла на языке. Я снова использовал человека как инструмент. И снова остался один на один с результатом.

Ирония. Чтобы победить Павла, я должен стать Пьером Кошоном. Создавать фальшивых пророков и сжигать их на кострах общественного мнения.

Глава 17

Я снова пью кофе в кафе на Таймс-Сквер. В этот раз без своего вечного противника. С моей встречи с Павлом прошел месяц. Его отточенные мысли, заряженные мощной верой, ещё пытаются прорваться в мир. Но на каждое загоревшееся сердце у нас уже готово ведро холодной воды. Поднимающееся было цунами удалось предотвратить. Иуды отрабатывают на все деньги. И более того, на все идеи. Хоть и не без проколов.

Один из таких «проколов» сейчас смотрел на меня с экрана планшета Луки. Его звали Джулиан Прайс, но миру он был известен как пророк Иезекииль 2.0. Актер из Лос-Анджелеса, которого «Логос» выбрал на роль первого лже-Павла, оказался слишком хорош. Слишком убедителен. План был прост: он должен был стать пародией, довести до абсурда тезисы Павла об «очищении», а затем наш журналист должен был слить в прессу его контракты, райдер и переписку с «продюсером». Мы должны были утопить жажду чуда в дешёвом фарсе.

Но Джулиан поймал волну. Он не просто играл. Он вжился в роль так, что, кажется, забыл, где сцена, а где реальность.

– Он отклонился от сценария, – голос Луки был ровным, как кардиограмма покойника. – Две недели назад. Перестал выходить на связь. «Логос» пометил его как неконтролируемый актив.

На экране Джулиан-Иезекииль стоял посреди заброшенного завода где-то в Ржавом поясе. Вокруг него — толпа. Лица — не как у паствы Воронова, строгие и ищущие. Эти лица были другими. Голодными. Стеклянные глаза людей, потерявших всё и готовых поверить во что угодно.

– Они говорят вам о чистоте веры! – гремел Джулиан, и его голос вибрировал от искренней ярости. – Но их лидер прячется в тени, управляя миром через провода и ложь! Он дал вам технологию, чтобы сделать вас рабами! Ваши телефоны — это кандалы! Сеть — это его паутина! «Логос», о котором шепчутся они — это имя зверя!

Я почувствовал, как холодеет кофе в моих руках. Это было гениально. И это был не наш сценарий. Джулиан нашел главную уязвимость не Павла, а мою. Он нацелился не на теологию. Он нацелился на мою тихую операцию.

– Павел переиграл нас, – тихо сказал я. – Он не стал бороться с нашими Иудами. Он перекупил одного из них. Или... заразил.