Лифт поднял меня на 44-й этаж. Двери открылись в тишину. Никакой приемной. Никаких секретарей. Только огромное, залитое ровным холодным светом пространство без единого окна. Бесконечный open-space, разделенный зеркальными перегородками, в которых мое отражение дробилось на сотни копий, уходящих в дурную бесконечность. В центре этого лабиринта из отражений стоял единственный стол из черного обсидиана.

За ним сидел он. Я не видел его лица, только силуэт на фоне светящейся стены. Но когда он поднял голову, я увидел, что вместо глаз у него два пляшущих отблеска живого огня.

Он не поздоровался. Он не предложил сесть. Он просто заговорил, и его голос был спокойным и деловым, как у топ-менеджера на совете директоров.

– Павел говорит с людьми напрямую. Я — нет. Я шепчу. Я убеждаю. Ты не хочешь стать мной, но ты уже действуешь по моим лекалам. Приди за методами — не за союзом. Я не стану твоим солдатом. Но я могу быть твоей библиотекой.

Я подошел к столу, и сотни моих отражений двинулись вместе со мной.

– Я пришел не за союзом, – ответил я, принимая его тон. – Я пришел за книгой из твоего запретного раздела. Павел нашел способ вещать напрямую в сознание. Мне нужен способ создать помехи. Не просто белый шум. Мне нужен "глушитель", который работает на уровне воли.

Он сложил пальцы домиком. Огонь в его глазах на мгновение вспыхнул ярче.

– Ты просишь не глушитель. Ты просишь антивирус для души. Интересная задача, – он сделал паузу, оценивая. – Ты не сможешь перебить его сигнал своим. Твоя природа — это порядок, пусть и скрытый. Ты — волна. А он использует саму эту волну как несущую частоту для своего сообщения. Он встроил свой вирус в твой же драйвер. Очень элегантно.

Он был прав. Павел использовал саму мою суть, заложенную в человечестве, как канал связи.

– Я не могу вырвать этот драйвер, не убив систему, – сказал я. – Значит, мне нужно запустить параллельный процесс, который будет потреблять все ресурсы и вешать его программу.

– Именно, – в его голосе прозвучало одобрение, как у профессора, довольного сообразительным студентом. – Ты не можешь блокировать его «Глас». Но ты можешь сделать так, чтобы люди не захотели его слушать. Ты должен дать им нечто более интересное. Более громкое. Более личное.

– Искушение? – горько усмехнулся я. – Предложить им власть, деньги, наслаждения?

– Это мои старые инструменты. Грубые, – он отмахнулся. – Павел предлагает им нечто большее, чем мирские блага. Он предлагает им уверенность. Ощущение причастности к истине. Единственный способ перебить это — предложить им нечто столь же абсолютное, но абсолютно противоположное.

Он наклонился вперед, и я почувствовал запах озона, как после удара молнии.

– Ты должен предложить им абсолютную, упоительную, всепоглощающую свободу.

Я молчал, не понимая.

– Не ту свободу воли, которую ты им оставил и которая стала для них бременем. А другую. Свободу от последствий. Свободу от морали. Свободу от самого понятия греха. Ты должен запустить вирус, который шепчет в душу каждому не «верь», а «все можно». Не «есть ответ», а «нет никаких вопросов». Ты должен дать им такое оглушительное эхо их собственных желаний, чтобы «Глас» Павла утонул в этом шуме.

Я смотрел на него, и впервые за эту войну почувствовал настоящий ужас. Он предлагал мне сжечь мир дотла, чтобы спасти его от огня Павла.

– Это твой метод, – сказал я. – Это хаос.

– Это метод, – поправил он. – И как любая книга в моей библиотеке, он имеет свою цену. Я дам тебе знание. Я расскажу, как создать и распространить этот «вирус вседозволенности». Я дам тебе его исходный код. Но взамен...

Он замолчал, давая мне осознать масштаб предложения.

– Ты принесешь мне камень, – сказал он тихо, и огонь в его глазах превратился в две затягивающие угольные точки. – Тот самый, из пустыни. Ты думаешь, я хочу его, чтобы доказать, что ты можешь творить чудеса? Нет. Он мне нужен не как доказательство твоего прошлого. Он мне нужен как ключ к твоему будущему.

– Я отказался тогда. Я отказываюсь и сейчас.

– Тогда ты защищал свою душу, – его голос стал почти шепотом. – А сейчас ты пришел торговаться за душу всего мира. Ставки выросли. Подумай. У тебя есть время. Но у мира его почти не осталось.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– Когда решишь, ты знаешь, где меня найти. Бюро всегда открыто для тех, у чьих последствий истекает срок давности.

Глава 27

Я стоял на балконе нью-йоркского убежища, глядя на город, который никогда не спит. Но я видел не его. Я видел другое место, где не было ничего, кроме сна наяву.

Пустыня. Сорок дней. Это число потом обросло символами, но в реальности это был просто срок, за который тело и разум доходят до предела. Я ушел туда не для поста и молитвы в их ритуальном смысле. Я ушел, чтобы понять, что за сила проснулась во мне после крещения в Иордане. Она гудела под кожей, как высоковольтный кабель, и я не знал, как ею управлять. Я боялся ее.

На тридцать девятый день, когда солнце стояло в зените и раскалывало камни, а я уже не отличал реальность от миражей, пришел он. Он не явился в столпе огня или с запахом серы. Он просто вышел из марева, как уставший путник в выгоревшей на солнце одежде. Мы сидели на раскаленной земле в тени скалы. Он дал мне глоток теплой воды из своей фляги. Мы долго молчали.

– Тяжело, – наконец сказал он, глядя на горизонт. – Носить в себе такую силу и не пользоваться ей. Все равно что умирать от жажды, сидя на берегу пресного озера.

– Я не знаю, что это за сила, – честно ответил я. Голос был хриплым.

– А ты проверь, – он улыбнулся и поднял с земли обычный, ничем не примечательный серый камень, размером с хлеб. – Не для меня. Для себя. Это просто эксперимент. Диагностика. Ты голоден. Этот камень бесполезен. Сделай полезное из бесполезного. Разве это не суть твоей миссии?

Он протянул мне камень. Я чувствовал его вес, его шершавую, теплую поверхность. И я чувствовал, как сила внутри меня откликнулась. Она знала, что делать. Я мог это. Я мог перестроить его структуру одной мыслью. Это было так просто. Так логично.

Искушение было не в хлебе. Голод был лишь фоном. Искушение было в эффективности. В простом решении. В праве не страдать, когда можешь этого избежать. В праве поставить себя над правилами этого мира — физическими, биологическими.

– Подумай, – его голос стал тихим, вкрадчивым, как шепот змея. – Если ты можешь это, ты можешь все. Накормить голодных. Построить города. Прекратить страдания. Это не гордыня. Это рациональность. Зачем идти долгим путем, когда можно просто отдать приказ?

Я смотрел на камень в своей руке. И в этот момент я увидел все свое будущее. Все две тысячи лет. Я видел себя, сидящего в тени, управляющего фондами, двигающего фигуры на доске. Я увидел «Логос», «скептиков», встречу с Дамианом. Я увидел, что вся моя долгая, трудная, серая работа — это лишь бесконечно сложный способ сделать то, что он предлагал мне сделать сейчас, одним простым действием. Превратить камень в хлеб.

И я понял, в чем ловушка. В тот миг, как этот камень изменится по моей воле, я перестану быть частью этого мира. Я стану внешней, управляющей силой. Я перестану делить с ними их голод, их боль, их смертность. И тогда их жизни, их выбор, их свобода потеряют для меня всякий смысл. Они превратятся в материал. В такие же камни, которые можно превратить во что угодно.

Я перестал быть бы их пастырем. Я стал бы их программистом. Точь-в-точь как Павел.

Я разжал руку, и камень упал на песок.

– Сказано: не хлебом единым жив будет человек, – сказал я. Но смысл, который я вкладывал в эти слова, был иным.

Я должен жить не хлебом единым. Я должен жить их жизнью. Их правилами. Иначе все бессмысленно.

Он не выглядел расстроенным. Он посмотрел на меня с новым, почти научным интересом.

– Любопытный выбор, – произнес он. – Ты выбираешь долгий, неэффективный, полный страданий путь. Ты выбираешь быть садовником, а не архитектором. Жаль. Это был бы интересный прецедент.