Все эти тонкости Свиноморов объяснял впоследствии Карелину, ставшему преданным его учеником и помощником. Рассказывал и о том, как души некоторых мистиков, практиковавших выход из тела в состоянии самадхи, попадали в расставленные для них ловушки, а бесхозными телами овладевали души колдунов.

– Были такие колдуны, да и сейчас есть, – делился с Карелиным Свиноморов, – которые тремя-четырьмя телами владели. В одном из тел душа у них обитала, а прочие тела лежали в коме до поры. Если надо, то переходила душа в любое тело из приготовленных, а прежнее тело в кому впадало. Из-за этого казалось, что колдун мгновенно перемещается на огромные расстояния и только что здесь был, а вот уж, глянь, – на другой стороне мира. На самом деле это душа перемещалась меж телами. Тела же, хоть и от разных людей взятые, постепенно становились все на одно лицо – лицо колдуна. Так влияла на них душа, под себя преображала.

И прибавил, помолчав:

– Думаешь, откуда Олежка наш узнал, как ему коматозным странником заделаться? От меня же и узнал. Он ведь, гаденыш, не просто меня убил, он мозг мой сожрал. Заклинания читал над мозгом, прежде чем зубами впиться. Чтоб знания мои заполучить. И заполучил, как видишь. Я одно время держал для себя второе тело про запас. Но, скажу тебе, хлопотно это – лишнее тело держать, очень хлопотно. Хотя без этого, – оскалился Свиноморов в улыбке, – плохо можно кончить. Ну вот как у меня вышло.

Привезли на коляске тело младшего Граббе в самое сердце катакомбной тьмы. Максим совершил в полной темноте ритуал. Подробностей Карелин не видел.

И поднялось тело с коляски, схватило Карелина за рукав, и раздался голос, принадлежавший как бы Олегу Граббе, но в то же время чужой:

– Крови мне, крови мне! Быстро!

Во тьме, как понял Карелин, Максим поднес восставшему емкость с кровью; раздались звуки жадного питья. Затем голос проговорил:

– Кровь у мальчонки дурная. Ну да ладно. Пошли отсюда.

Они поселились в доме Граббе, на улице Академика Моисеева, пятьдесят девять.

Свиноморов быстро освоился с новым телом, и на лице Олега Карловича уж начали проступать черты, знакомые Карелину по фотографии за черной шторкой.

Максим смотрел на Граббе-Свиноморова влюбленными глазами, а тот подшучивал над ним, говорил:

– Люблю я тебя, Максимка, друг сердешный, аж не могу! И женился бы на тебе, да нельзя: мы ж теперь родные братья с тобой, оба Граббе, а брату на брате жениться – то ж форменный инцест.

Максим глупел во время таких шуточек, не понимая: действительно любит его колдун или издевается только?

– А знаете ли вы, хлопцы, кто такой академик Моисеев, по которому наша улица названа? – спрашивал колдун Карелина и Максима. Те не знали, и он пояснял им: – Моисеев, он же теорию ядерной зимы вывел. Рассчитал, что после ядерной войны зависнет пепел в небе таким слоем, что солнца будет не видать, и все тут похолодеет. И, чую я, ой, чую: обязательно придет она, если и не та, что Моисееву мерещилась, то мистическая ядерная зима – вот та уж точно придет.

Со своего старого портрета на стене Граббе-Свиноморов снял черную шторку, велел Карелину смастерить и прибить под портретом маленькую полочку для лампадки. За лампадкой и лампадным маслом послал его в ближайшую церковь, потом наставлял:

– Лампада чтоб всегда горела, день и ночь. Будешь следить. Фитилек подтягивай периодически вверх, только не сильно, чтоб пламя было небольшое. Как закончится фитилек – новый из марли сделаешь. Ну, и масло подливай временами. Это одна твоя обязанность. Вторая – вот здесь на коленях сиди, – колдун указал ему место на полу, напротив портрета, – и молись на портрет. И, смотри, не халтурь! Молись искренне, от всей души. Много слов не надо, просто повторяй: «Господи, Боже мой!» – и все. Для тебя достаточно. Теперь твой Бог – я, но просить меня ни о чем не следует. Просто молись, как я сказал, и земные поклоны бей. Если слеза во время молитвы навернется – поплачь. Захочешь портрет поцеловать – встань и поцелуй. Это можно. Главное, чтоб в голове не было посторонних мыслей никаких, кроме одной – что я твой Господь и Бог. В эту мысль зарывайся умом, как в землю, да поглубже. Зомбировать я тебя не буду. Олежку вон зомбировал, и что вышло? Ничего хорошего. Поэтому ты только молись, и все. Спать будешь часов пять-шесть, остальное время – молись. Пожрать Максимка тебе принесет, когда надо. И вот что. Если вдруг увидишь: изошло дуновение от портрета, и лампада погасла, то прекращай молитву, сиди и жди без единой мысли, пока не услышишь мой голос у себя голове. Понял?

Карелин молча кивнул.

Он усердно молился перед портретом колдуна и, засыпая на половике, словно пес, иногда тихо сквозь сон шептал заветное: «Господи, Боже мой!»

В одну из ночей, когда спать так и не лег, увлеченный молитвой, увидел, как дрогнул язычок пламени в лампадке от дуновения, идущего со стороны портрета. Карелин замер, оборвав молитву, и внимательно смотрел на огонек. Тот дрогнул еще раз и погас. Темнота, в которой лампадка выжгла светлую лакуну, схлопнулась. Карелин застыл на коленях, не мысля и не дыша.

В голове, словно в пустом металлическом баке, раздался негромкий, глубокий, отчетливый голос:

«Душа твоя – дерево. Черные ветви. Тонкий ствол. Видишь?»

– Да, – ответил Карелин Свиноморову.

«А птицу – птицу видишь? Сидит на ветке, спит. Черная птица – видишь ее?»

– Вижу.

«Сейчас проснется и полетит».

И когда расправились крылья птицы, и она сорвалась с ветки, Карелин понял, что сам он летит в какую-то глубочайшую бездну, откуда не возвращаются.

Карелин знал теперь, что любит колдуна всем своим сердцем. И понял заодно, каким же Олег Карлович был мерзавцем, раз осмелился поднять руку на Мефодия Пантелеевича – на человека, которого просто невозможно не полюбить. Карелину было неприятно, что в дорогом для него лице Свиноморова все еще проглядывают мерзкие черты Олега Граббе, но приходилось терпеть, тем более что черты убийцы постепенно стирались, таяли, как снег под солнцем. Душа колдуна все больше осваивалась в новом теле, меняя под себя его формы.

Однажды Свиноморов сказал Карелину:

– Ты из Недостомесовских… Глебушка Недостомесов скользкий был тип. Хочешь узнать, как он погиб?

Карелин отрицательно покачал головой.

– И правильно, – одобрил Свиноморов. – Кроме меня, думать тебе ни о ком не надобно.

Карелин молчал. Он вообще стал молчалив. Сердце, переполненное любовью, не нуждалось в словах.

Недостомесов жил на западной окраине города, в добротном каменном доме начала двадцатого века. Посетителей принимал исключительно по ночам, днем впадал в спячку. Представлялся он личностью крайне мрачной, поэтому Коля Брешний из всех городских колдунов, о которых сумел наскрести сведения, именно его выбрал для своей миссии.

Созвонившись с Недостомесовым (звонить следовало с 23:00 до 4:00, как было указано в объявлении о магических услугах) и записавшись на прием, Коля в полтретьего ночи подъехал на такси к развалинам бывшего летнего кинотеатра «Закат», откуда к жилищу колдуна вела тропа среди валунов и сорных трав. Отыскав тропу и светя под ноги фонариком мобильника, Коля минут за пять пришел к дому колдуна.

Тот принял гостя в тесной комнате, обставленной книжными шкафами.

Усевшись в потертое кресло, Коля приступил к сути:

– Надо, короче, спасти человечка одного…

– «Спасти»! – колдун усмехнулся.

– Дослушайте сначала, – раздраженно процедил Коля. – Я-то знаю, куда пришел, а вы – дослушайте. Комментарии потом будете делать. (Коля нервничал, и с нервозностью возрастала у него злость, которую он, впрочем, еще сдерживал.) В общем, есть один писатель. Ужасы пишет, мистику всякую. Известный. Так вот, он, сука, добреть начал на старости лет. И ужасы писать разучился. Надо его, ну… спасти. Вот вы там иголки в кукол втыкаете, чтобы, значит, воздействовать на расстоянии… Так воздействуйте на него! Не знаю, ужас там какой-нибудь нашлите, чтобы накрыло по-черному. Достанет же у вас действие до Америки, да? Или… (Колдун молча кивнул.) Пусть ему там потустороннее что-нибудь явится, жутью в душу дохнет. Короче, надо, чтоб чувак опомнился, перестал сопли размазывать и начал настоящие ужасы писать. А я вам заплачу.