Она улыбается и подходит ближе. Ступает осторожно, будто боится, что калека-монстр вдруг схватит ее и утащит в темное логово под кроватью. Я ждал этого, опасался этого, но она начинает говорить. Несет какую-то чушь о том, что мы могли бы попробовать снова, и все в прошлом, и бла-бла-бла…

– Стерва, ты воткнула в меня ножницы.

Она делает вид, что тупая, или правда воспринимает это за шутку? Извиняется. Просит забыть, просит…

Я перевожу взгляд на призраков за ее плечами. Они смотрят с интересом, ждут. Мужик, в один вечер потерявший все, и девочка, не имевшая ничего.

Я могу подозвать Катю ближе, взять ее руку в свои. Сказать что-нибудь ласковое, сказать, что все прощаю, и теперь у нас все будет хорошо. Но меня мутит от этих рож, от застывшего на них смирения. Если я скажу, что Катя хочет услышать, я стану таким же.

– Я просто поражаюсь, как можно быть такой тупой! На что ты рассчитывала, придя сюда? На свадьбу, кучу детишек и семейный минивэн? Ты маленькая, злобная, бесполезная сучка, как тебе в голову вообще могло прийти, что такая как ты может быть хоть кому-то нужна? Достань уже голову из жопы и оглянись: тебя никто! Никогда! Не любил…

Мои руки еще слишком слабы и медлительны, я не успеваю прикрыться, когда Катя вырывает подушку у меня из-под ног и накидывает мне на лицо, наваливается тощим тельцем. Я поворачиваю голову, и шея отдается болью, но дышать можно. Это не кино, милая, здесь не будет так легко.

Мои пальцы нащупывают Катины волосы, и я дергаю, что есть мочи, она визжит, но подушку не отпускает. Продолжаю наматывать шевелюру на руку. Мне хватит сил задушить тебя и в таком состоянии, сучка, только бы нащупать горло.

Я пытаюсь приподняться на одном локте – по телу словно пускают электрический разряд, но подушка съезжает, и можно вдохнуть полной грудью. Вижу комнату через появившийся просвет.

И как мертвецы подходят к кровати.

Меня вдавливают в матрас, на подушку ложится еще две пары рук, просвет пропадает, а вместе с ним и воздух. Вяло барахтаюсь, все меньше чувствуя тело. Во тьме расплываются разноцветные круги.

Вспоминаю длинноволосую девушку с поэтического вечера:

В последний миг, пока я еще здесь, верю.

Верю, что никуда не денусь.

Верю, что буду приходить ко всем этим нытикам и слюнтяям, не знающим, что им делать со своей жизнью. Без стука, как самый скверный гость. Буду присаживаться к ним на кровать. Шептать им в ухо.

И показывать путь в лабиринте.

В тексте использованы строки из стихотворения Дарьи Маджары

«Кого-то убьет сосулькой…»

На лестнице между восьмым и девятым этажами скучно. Когда ждешь, время всегда растягивается жевательной резинкой. Валька ерзает на ступеньках. Холодный бетон медленно, но верно превращает задницу в спрессованный кусок льда, что совершенно не добавляет веселья. Хорошо хоть плеер не забыл. Плеер Валька нашел. Ну, как нашел? Пошукал на антресолях и обнаружил его за стопкой кастрюль. Немного стыдно, конечно – до Нового года еще неделя, а он уже пользуется будущим подарком. Впрочем, в его положении другого выхода не было.

«Но если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день» – наставляет Виктор Цой. Валька нащупывает в кармане куртки пачку «Магны», поддевает ногтем крышку, убирает руку. Нет. Нужно беречь, и так уже потратился на батарейки к плееру.

Может, конечно, Витя и прав. Может, все действительно не так плохо? – думается Вальке. В конце концов, он живой, не инвалид, не отсталый… Однако на этом положительные моменты заканчиваются, а дальше сплошняком наползают тяжелые, черные, как ожоги от спичек на потолке девятого этажа, проблемы.

В общем-то, все укладывается в три слова. Идиот, уклонист, бездомный. И во всем он виноват сам. Сам скорешился с безбашенными придурками, начал прогуливать пары. Зачем? Черт его знает. Наверное, в качестве мести самому себе и матери за школьные годы, проведенные за учебниками – вместо тусовок и драк за район. Закономерно не сдал ни одного зачета, забрал документы.

Следом нависла угроза весеннего призыва. «Какой здоровый парень, плечистый, вам хоть в десант!» говорила врачиха на медосмотре.

В десант, как и в армию в целом, Валька не хотел принципиально. Чего там делать? Пусть дурачки деревенские служат, а он дальше будет рассекать по городу с гривой не хуже, чем у AC/DC каких-нибудь. И ни за что не сострижет. Поэтому остается только одно: бежать. Бросить мать с бабушкой, тайком собрать вещи, кассеты с музыкой, дождаться, пока все уйдут на работу, и…

Песня закончилась, Валька отматывает к началу и аккуратно складывает плеер в рюкзак. Поднимается, разводит плечи до приятного хруста, несколько раз приседает. Глядит в окошко между этажами. Во дворе копошатся дети, разноцветные, как леденцы – лиц отсюда не видать, только яркие обертки-куртки мелькают среди похожих на творожные ломти сугробов.

И вдруг – срываются, как по команде, бегут мимо украшенной на все лады елки к огромной снежной бабе, возле которой примостился пухлый, напоминающий перезревший киви в своем мохнатом полушубке, паренек лет четырнадцати. Они окружают его стайкой птиц-попрошаек, каждый старается протиснуться вперед, задние ряды напирают, кто-то подпрыгивает, пытаясь увидеть: на месте ли еще, не ушел ли? Валька знает, что происходит, наблюдал не раз:

– Дай конфет, Конфетный Король!

– И мне, и мне!

– А мне для сестры еще…

– Эй, не толкайтесь!

– Я тоже конфет хочу!

И паренек раздает конфеты и сладости. Выгребает их горстями из будто бы бездонных карманов полушубка, высыпает каждому в сложенные лодочками ладони. Карамельки, шоколад, мармелад, даже зефир. Сладкое счастье для всех, даром. Никто не уйдет обиженным. Детки довольны, пляшут от радости, смеются, благодарят, а он только кивает и улыбается. Он всегда улыбается. Иногда с уголка рта свисает тонкая нить слюны.

Конфетный Король – дурачок. Отсталый. Его папа – вечно пропадающий на работе кондитер, а маму никто никогда не знал. О нем вообще мало что известно. В школу не ходит, тусуется в Валькином дворе, раздает детям конфеты. В праздники – Восьмое марта, Новый год и прочие – помогает отцу, доставляет подарочные наборы сладостей. Сладости, кстати, отличные, хоть и недешевые, Валькина мама изредка брала у них – очень вкусно. Вот и все. Даже имя свое ни разу не называл, видать, прозвище полностью устраивает. А может, и сам уже забыл.

– Эй, там! Чего в окно вылупился? – раздается снизу.

Валька застывает, сердце с размаху лупится о грудную клетку, а желудок проваливается куда-то в неведомые глубины организма. Неужели бабушка опять вернулась раньше и застукала его? Но спустя долю секунды приходит облегчение, и на лице появляется непрошенная улыбка. Голос-то другой! Перенервничал, придурок.

Позади громыхают шаги, кто-то несется наверх, перепрыгивая через ступеньку. Валька оборачивается и видит знакомую лысину, покрасневшую на морозе, сырую от растаявшего снега.

– Здорово, Митяй.

– Ты б себя видел, Валек, – Митяй жмет протянутую руку и ухмыляется, нагло, как он это умеет. – Я уж подумал, кончишься прямо тут. Че ты там выглядываешь-то, Конфетного дебила не видел, шоль?

– Жду, пока дети уйдут от него, а то, мало ли, запомнят. Думаю, лучше лишний раз не светиться.

– Ну, хрен знает, как по мне – не должны срисовать… Лады, пускай мелюзга обедать свалит, и двинем. Главное самого дебила не упустить.

Валька возвращается на ступеньки, раскуривает сигарету, пока Митяй ходит туда-сюда по лестничной площадке. Шаг его пружинист, глаза недобро поблескивают, а кулаки со сбитыми костяшками поочередно сжимаются и разжимаются. Вроде только пару дней назад, по слухам, гонял вместе со знакомыми скинхедами в Саратов, на стрелу с хачами, и уже готов к следующему «делу». Вот кого бы в армию, вместо Вальки. Энергии в нем – ковшом экскаваторным не вычерпать, да маловат еще, семнадцать только будет.