Коля достал из сумки книгу и протянул Недостомесову, развернув задней стороной обложки – где фото автора.

– Какой писатель был, а! Казалось, вот-вот и покажет всем… А во что превратился! Да оно и понятно: живет, сука, в достатке, горя не знает. При такой жизни, конечно…

– Тебе-то все это зачем? – поинтересовался Недостомесов.

– Ну как! Я ж, блин, не могу в стороне… Любимый же писатель. Пропадает. Я же должен как-то… Так просто стоять – то ж не по-людски.

– Ты, я смотрю, мужик отзывчивый, – заметил колдун.

– Как сказать. – Коля задумался. – Не знаю. Когда у тебя на глазах человек тонет, тут хоть и не отзывчивый, а поневоле вытаскивать полезешь.

Колдун заверил, что все будет сделано в лучшем виде. Назвал сумму – немаленькую. Коля к этому готов был и сразу расплатился. Спросил, спохватившись, о гарантиях.

– Как начнет действовать, – пообещал колдун, – ты во сне все увидишь. Весь ужас, которым его накроет. Я тебе этот сон обеспечу.

– А если что не так пойдет? Если эффекта не будет? – волновался Коля.

– Ну, тогда, – Недостомесов разрезал улыбкой густую растительность на своем лице, – приходи ко мне с топором и руби меня в капусту.

Коле снился сон. Писатель – Коля сразу его узнал – бродил по своему особняку, смурной и встревоженный. Старик, а между тем неплохо сохранился, несмотря на годы пьянства и наркомании. Молодец, что вовремя завязал, а то б не дожил до таких лет. По лицу писателя ползали неброские, на первый взгляд, приметы растущего страха. Похоже, магия Недостомесова начинала действовать, подтачивала психику, и писатель мыкался, бедный, не понимая причин своей тоски.

«Давай-давай!» – злорадно и азартно шептал Коля во сне.

Писатель замер на месте, тревожно прислушиваясь. Нервно зыркнул по сторонам. Принюхался, совсем уж по-звериному, коротко и быстро втягивая носом воздух. В этот миг что-то птичье изобразилось в лице.

«Стервятник. Точно! Один в один, – подумал Коля. – Вынюхивает падаль».

Писатель произнес какую-то короткую фразу, но Коля ее не разобрал; не настолько хорошо знал английский, чтобы легко понимать разговорную речь. Наверное, прозвучало настороженное «Кто здесь?». Старик немного потоптался на месте, а потом резко двинулся куда-то в сторону и пропал из виду.

«Вот блин! – подумал Коля. – Магия магией, а тоже ведь, сука, с техническими косяками».

Изображение перед Колиными глазами поехало в сторону, затряслось, а когда наконец стабилизировалось, то стал виден писатель, опасливо идущий по дому с большим кухонным ножом в руке.

«Ага, – понял Коля, – на кухню, значит, за ножом сходил».

Старик прислушался, и тут до Колиного слуха донесся странный звук, похожий на тихое собачье поскуливание, почти посвистывание, будто кто-то потихоньку подул в глиняную свистульку.

Писатель напряженно вслушивался, и Коля явственно ощутил, как сильно бьется стариковское сердце, как холодеют пальцы, сжимая отчаянно металлическую рукоять ножа.

Скрипнула какая-то мебель. И тут же словно бы царапнуло по полу что-то костяное. Старик закусил зубами нижнюю губу.

Тут-то Коля и увидел ее.

Женщина – голая, синюшно бледная, в паучьих конвульсиях, нечеловечески изламываясь в каждом потусторонне-хищном движении, ползла по полу, приближаясь к старику. Тот застыл от ужаса, безвольно опустив руку с ножом. Пробормотал что-то вроде: «Наоми, девочка моя!» И кошмарное это существо, судорожно распрямляясь, хищно прыгнуло.

Время сгущалось, мучительно вязло, секунды ползли, как сонные пиявки, насосавшиеся крови. Тварь медленно летела в прыжке, разверзая рот – настоящую пасть, неожиданно широкую, обсаженную по краям неровными зубами.

В какой-то миг оцепенение времени прошло, и секунды, захлебываясь и наползая друг на друга, заторопились наверстать упущенное, и тогда стало трудно следить за событиями. Движения рук и ног сделались неуловимы, все слилось в смазанную абстракцию. Но продолжалось это недолго.

Старик, рухнувший на пол под тяжестью навалившейся твари, наконец с трудом поднялся. Правая рука его заметно дрожала, и в ней дрожал окровавленный нож.

Женщина с распоротым брюхом, которое, будто второй рот, плевало кровью и выблевывало из себя потроха, корчилась на полу. Она умирала не как человек – как огромное насекомое, какая-то гадостная саранча.

Проснувшись, Коля решил, что задумка Недостомесова была неплоха: свести с ума дочь писателя, заставить ее напасть на отца и нарваться на нож в его руке.

Но, к разочарованию Колиному, никаких известий о том, что писатель убил свою дочь, так и не появилось нигде.

Коля позвонил Недостомесову и сказал, что сон видел, однако реальность этих событий под сомнением.

– А что ты хотел? – отвечал тот. – Чтобы он дочь зарезал и в полицию на себя заявил? Сам бы, что ли, так сделал, да? Он от трупа избавился и все скрыл. Мозги-то у него еще есть.

Поразмыслив, Коля решил, что так оно, наверное, и лучше. Объявить себя убийцей – значит сесть в тюрьму, а то и на электрический стул. Если же все скрыть, то после этого можно писать книги, подтачиваясь притом жуткими червивыми мыслями, от которых и сами книги станут жутче.

Теперь надо ждать, когда появятся новые книги старика. Терпеливо ждать. Собственно, в этих книгах все и дело, в них и должен проявиться эффект от Колиной затеи.

Время шло и несло с собой лишь разочарование. Старик писал, как всегда, неутомимо, на русский язык его переводили быстро. Но все новые книги, жадно прочитанные Колей, отозвались в нем возмущением и глухой злобой.

Старик не исписался, нет, он просто сползал в сентиментальщину и морализаторство. Лишь формально и по инерции казался прежним собой, как актер, что никак не стряхнет приросшую к нему личину.

Коля пытался поговорить об этом с Недостомесовым, но тот и слушать не хотел, а лишь твердил упорно, что все сделал в лучшем виде, что заказ выполнен, что писатель, как и договаривались, попал под темное колдовское воздействие и был опален настоящим ужасом.

После телефонных споров с Недостомесовым открывалась в Колином нутре зудящая червоточина: «Черт его знает, – сомневался, – может, я как-то предвзято ко всему отношусь? Искаженно все воспринимаю?»

Но тут же сомнение разворачивалось в противоположную сторону: «Или это он специально на мой разум влияет, чтобы я верить себе перестал, чтобы отстал от него? Шепчет, сука, в мой адрес что-то, шепчет…»

Коля завел знакомства с другими колдунами города, адреса которых сумел найти в интернете и местных газетах, где печатали объявления об услугах. Поговорил с ними о Недостомесове и выяснил, что тот среди коллег авторитетом не пользуется, что раньше, лет десять назад, его уважали, но потом Недостомесов позиции сдал.

– Выгорел, – так сказал о нем колдун Лазарь Изметинович, от которого на Колю повеяло настоящей жутью.

После разговора с Изметиновичем он даже утратил недели на три всю свою мужскую потенцию, которая обычно не подводила, а тут вдруг увяла, будто при радиоактивном облучении.

Рассказывая Коле о Недостомесове, Изметинович тихо пробормотал себе под нос:

– Такого прихлопнуть бы, чтоб звание не позорил.

Коля услышал это и промолчал, про себя же подумал, что у Недостомесова сильно, видать, подмочена репутация, раз коллега такое о нем говорит.

Раньше Недостомесов, как объяснил Изметинович, действительно жил во тьме: бодрствовал по ночам, а днем спал, и была у него перед глазами вечная ночь. Всегда видеть одну только ночь – наяву и во снах – это залог подчинения себе тех особо темных энергий, что недоступны никому из бодрствующих под солнцем. Однако Недостомесов начал собственным правилам изменять, и кое-кто не раз замечал его разгуливающим по городу при свете дня – в темных очках с огромными стеклами во все лицо и в надвинутой на лоб кепке с козырьком. Недостомесов думал остаться неузнанным. Но есть глаза, от которых так просто не укроешься.