Через день были похороны. Присутствуя на них, Сема словно смотрел на все сквозь плотную пелену тумана. Мать хоронили в дорогом красивом гробу. Памятник поставили не временный, а сразу солидный, из гранита, с выгравированным портретом на черном фоне. Секта не скупилась. Покойницу с уважением называли Анастасией Евгеньевной. К Семе тоже обращались с уважением, чувствовалась искренность и даже легкая боязнь, словно он – царственная особа, почтившая своим присутствием простолюдинов.

Тело Многогорова не стали предавать земле. Ему было предназначено небольшое темное помещение в том самом подвале, где совершалась мистерия. Низкая, метра полтора в высоту, дверца в стене вела в эту каморку. Туда занесли тело и голову. Сема высказал «перепелочке» свое недоумение:

– Да как же оно там без похорон? Разложение ведь начнется, вонь…

– За это не беспокойтесь, – ответила та. – Мы знаем, что делаем. Глеб Георгиевич распорядился, чтобы его не хоронили, ну, в смысле, не кремировали. Обычные-то похороны он принципиально не признавал – только кремация. Так вот, распорядился, чтоб не кремировали, потому что его тело продолжит медитировать после смерти.

– Это как? – удивился Сема. – Мертвое, без головы – и медитировать? Впервые такое слышу…

– Я, честно говоря, тоже впервые, – призналась «перепелочка». – Но такое вот завещание.

Больше Сема ни о чем уже не спрашивал.

Вечером, в день похорон, «перепелочка» пришла к Семе домой. Он, стесняясь, спросил, как ее все-таки зовут, а то он или не слышал имени вовсе, или услышал и тут же забыл – все из-за этих нервов…

Ее звали Никой. Она сразу расставила точки над «i», впившись ему в губы страстным поцелуем. Сема, конечно, понимал, что привлек ее не просто как мужчина, но как участник мистерии. В нем словно скопились какие-то мистические осадки, которые Ника намеревалась выжать из него, будто из губки.

Войдя в комнату матери, она застыла, восторженно глядя на кровать.

– Это ведь здесь она умерла, да? – спросила, обернувшись к Семе.

Он кивнул: здесь.

– Ты еще не менял постельное белье после ее смерти? – впервые он услышал от нее «ты».

Сема покачал головой: нет, не менял.

– И не меняй, хорошо? – Она прильнула к нему. – Я хочу тебя здесь, на этой постели. Чтобы простыня, наволочка… Ты понимаешь? Чтобы ее смерть была на всем. И не вздумай принимать душ, ничего с себя не смывай. Понял? Нигде ничего не смывай.

Сема поежился, ему стало неуютно. С женщинами отношения у него не ладились. Он плохо следил за собой, редко мылся, часто ходил в облаке дурного запаха. Сейчас от Семы тоже нехорошо пахло. Но Нику это неожиданно возбуждало. Маленькая, хрупкая, чистая, благоухающая, аккуратная – она зачем-то тянулась к нечистой плоти.

Когда же она затащила его в постель – на место маминой смерти – и с жадностью принялась облизывать его давно не мытое тело, Семе стало жутковато. Вдруг подумалось, что у него галлюцинация, в которой любовница представляется молодой красивой женщиной, тогда как на самом деле с ним лежит уродливая, грязная, свихнувшаяся старуха – ведьма, что заморочила ему мозги, оплела паутиной бреда, пленила иллюзиями.

Лежа в постели, головой на плече у Семы, Ника рассказывала:

– В брошюре, ну, которую ты у нас читал, там кое-что умалчивается. У нас одна теория есть… Слышал, наверное, что Абсолют воплощается для того, чтобы заниматься самопознанием? А в Упанишадах сказано по-другому: он воплощается, чтобы пожирать. В принципе, самопознание и самопожирание – это одно и то же. Или даже самоизнасилование. В Библии, вон, у слова «познать» сексуальный смысл. «И познал Адам жену свою». По-всякому можно понимать цель, с которой Абсолют создал Вселенную; главное в том, что он в чем-то нуждается и чего-то ждет от нашего мира. Так вот, Глеб Георгиевич сказал…

– Кто? Что за Глеб Георгиевич? – перебил Сема, не уловивший, о ком речь.

– Ну, Многогоров же! Он сказал, что Бог ждет, когда его разбудят. Бог мучился от голода и впал в кому, в сон на много тысяч лет, потому что во сне голод не так мучителен. Наш Бог – это чудовище, и только потому мы можем кое-как существовать, что оно спит. Когда йоги соединяются с Богом, они впадают в его сон. А путь, которым пошел Глеб Георгиевич, должен привести к другому – к пробуждению спящего Бога. Это сложно объяснить. Но, в общем, если кратко, логика такая. Обычная йога направлена на бессмертие, на отказ от страстей, а это полная противоположность самому принципу голода и смерти, поэтому все, кто идет таким путем, соединяются не то чтобы с Богом, а с его сном. Но тот, кто идет к Богу путем голода и смерти, соединяется с самим Богом, и это должно пробудить Бога. Ну, вот представь: если ты спишь, и я прихожу к тебе во сне, как сновидение, и касаюсь тебя, ты же от этого не проснешься, правильно? А если я приду к тебе наяву и коснусь тебя не изнутри сна, а извне, то я тебя разбужу. Вот это и задумал Глеб Георгиевич: подойти к Богу так, чтобы оказаться не внутри его сна, а снаружи, прикоснуться, соединиться – и тем самым Бога разбудить.

– И что будет, когда он проснется? – спросил Сема.

Холодная загадочная улыбка выгнулась у Ники на губах.

На следующий день они проснулись поздно, после десяти утра. Ника трясла Сему за плечо, возвращая к яви, а когда он разлепил веки, показала на восточную стену. Еще накануне у стены стоял комод, но теперь его не было, он просто исчез, оставив пыльный прямоугольник на полу, а в обнажившейся стене возникла дверь. Приземистая, метра полтора высотой, хлипкая на вид. Это было похоже на сон: исчезновение комода, появление двери – типичный сон, который вдруг притворился явью.

– Бред какой-то! – произнес Сема, глядя на эту дверь сонными глазами, не до конца еще веря увиденному.

– Похоже на галлюцинацию, да? – восторженно произнесла Ника; как зачарованная, смотрела она на дверь. – Так и должно быть. Когда Бог что-то творит, это как галлюцинация, только она для всех, а не для кого-то одного.

Когда Сема окончательно проснулся, ему стало не по себе. Слегка приоткрытая, дверь приглашала во тьму, и эта тьма источала угрозу.

Ника включила смартфон, раздался сигнал входящего сообщения.

– Ты глянь только! – взволнованно произнесла, показывая Семе видеозапись. – Это мне ночью ссылку прислали. Боря Левицких… Помнишь? С рыжей бородкой такой, высокий. (Сема не помнил и покачал головой.) Ну, ладно. Он, короче, остался на ночь у нас, на Стальского, медитировал в подвале. И услышал какой-то звук из-за двери, ну, где Многогорова оставили, открыл, посветил туда фонариком, а Глеб… – она запнулась, ей не хватило воздуха от волнения, – Георгиевич… он сидит…

Сема смотрел, как на видеозаписи безголовая фигура Многогорова сидит в позе лотоса, руки на коленях ладонями вверх. Левой рукой мертвец держит свою разбитую на макушке голову, вцепившись пальцами, как клешнями, в обрубок шеи, держит словно чашу, правая рука пуста. Глаза на изуродованном, искромсанном лице открыты и спокойны. Взгляд живой, не остекленевший. По телу пробегают легкие судороги, заставляя его содрогаться, кожа – там, где нет пятен запекшейся крови, – блестит от пота. Все это записывалось камерой мобильника при включенном фонарике.

Затем Ника показала Семе эсэмэску, посланную позже.

– Боря тут пишет: все наши говорят, что утром у всех появились двери. Спрашивает, вижу ли я дверь? Ты понимаешь, что это значит? У нас все получилось! Все получилось!

Она бросилась покрывать Семино лицо нервозными поцелуями.

– Да что получилось-то? – спросил он с легким раздражением.

– Все получилось, все! – повторила Ника. – Двери! Глеб Георгиевич обещал, что, если все получится, будет знак – дверь. Вот такая же, как у нас, там… ну, где его тело, ты понял? Это она – та самая дверь, посмотри, точь-в-точь такая же, она должна открыться везде… Бог один, а дверей к нему много.